Замена ремня грм lada 2121 4×4 21218 (ваз нива)

Новые товары

Популярные товары

  • Готовим «Hиву» для бездорожья
  • Внедорожный тюнинг Chevrolet Niva
  • «Нива». Ломающая стереотипы
  • Регулировка указателя уровня топлива ВАЗ-21214
  • Доработка Солекса-083 под Ниву
  • Замена переднего стеклоподъемника Шевроле-Нива
  • Как я «чиповал» свою «Ниву»
  • Коды неисправностей для контроллера MP7 (нормы EURO-2)
  • Коды неисправностей для контроллера MP7 (нормы EURO-3)
  • Коды ошибок BOSCH М7.9.7 Euro2 и Euro3
  • Перечень работ, выполняемых по талонам сервисной книжки (для ВАЗ-21213)
  • Перечень работ, выполняемых по талонам сервисной книжки (для Chevrolet Niva)
  • Куда и как вывести сапуны
  • Лифт Нивы
  • Лифт подвески ВАЗ-2121 «Лада Нива»
  • Резка арок
  • Тюнинг «Нивы»
  • Гидроподготовка
  • Нива «Бигфут»
  • Усиленная подвеска для Нивы и Chevrolet-Niva
  • Установка фаркопа на Шевроле-Ниву
  • Чип-тюнинг Шевроле-Нива и чип-тюнинг Нива
  • Что можно сделать с Нивой
  • Шнорхель для Нивы
  • Шумоизоляция от ALK
  • Шумоизоляция от fishing’а
  • Шумоизоляция от Klaus213

← Вернуться к списку статей

  • Цветовая гамма кузова Chevrolet Niva
  • Установка гидроусилителя на Ниву 21213
  • Отвязка редуктора переднего моста на Ниве
  • Лифт подвески Шевроле-Нива
  • Перенос генератора наверх ВАЗ 21213
  • Резка арок на Ниве
  • Установка евроручек на ВАЗ 2121-2131
  • Установка кондиционера на ВАЗ 21213
  • Установка кондиционера на Шевроле-Ниву
  • Установка низового распредвала 21214-14 на инжекторную Ниву 1.7
  • Установка подлокотников Шевроле Нива
  • Установка реечных электростеклоподъемников
  • Установка рейлингов на Шевроле-Ниву
  • Установка самоблокирующегося дифференциала на Ниву
  • Установка шноркеля на ВАЗ 21214
  • Установка шноркеля на Шевроле Ниву
  • Очистители фар
  • Электроусилитель руля

← Вернуться к списку инструкций

Нерегулируемый ступичный узел Нива

http://www.niva33.ru/tovaryi/stupichnyy-uzelnereguliruemyy-niva-shevrolevaz-21214-s-2004-gv24-shlitsa-k-kt/

Решетка радиатора LADA URBAN. Оригинал завод в комплете с большой эблемой. Цена 2325-00 руб  1900-00 руб

http://www.niva33.ru/tovaryi/reshetka-radiatora-lada-urban-zavod-s-emblemoy-no/

Специально для Вас ,уважаемые клиенты, мы снизили цены на электрические лебёдки более чем на 30%

Наклей на свой автомобиль нашу фирменную символику и закрепи за собой постоянную скидку нашего магазина.

Бережно упаковываем и доставляем Ваши заказы до терминалов транспотных компаний или почтовых отделений собственным автотранспортом.

Соверши покупку в нашем интернет магазине и получи гарантированную скидку на второй заказ. 

Шноркель для Нивы с универсальной гофрой в комплете. Изготовлен из высокопрочного пластика. Цена 3900-00 руб  2900-00 руб.

http://www.niva33.ru/tovaryi/shnorkel-vaz-2121-2142131/

← Вернуться к списку акций

Батюшка перекрестился и сказал: «Знай, что не должно говорить: вот если я останусь девственником, и пойду в монастырь, то спасусь. В монастыре очень много соблазнов и легко можно погибнуть. Молись просто: «Спаси меня, Боже, имиже путями Сам веси!» Вот ты завтра хочешь приобщиться св. Тайнам Христовым, и не говори: я завтра буду приобщаться; а говори: если Господь сподобит приобщиться мне грешному. Иначе бойся говорить. Вот какой был случай у вас, в Петербурге. Жил на Сергиевской улице очень богатый купец. Вся жизнь его была сплошная свадьба, и, в продолжение 17 лет, не приобщался он св. Тайнам. Вдруг, он почувствовал приближение смерти, и испугался. Тотчас же, послал своего слугу к священнику сказать, чтобы он пришел приобщите больного. Когда батюшка пришел и позвонил, то открыл ему дверь сам хозяин. Батюшка знал о его безумной жизни, разгневался и сказал, зачем он так насмехается над Св. Дарами, и хотел уходить. Тогда купец со слезами на глазах стал умолять батюшку зайти к нему грешному и исповедать его, т. к. он чувствует приближение смерти. Батюшка, наконец, уступил его просьбе, и он с великим сокрушением в сердце, разсказал ему всю свою жизнь. Батюшка дал ему разрешение грехов и хотел его приобщить, но тут произошло нечто необычайное: вдруг рот у купца сжался, и купец не мог его открыть, как он ни силился. Тогда он схватил долото и молоток и стал выбивать себе зубы, но рот сомкнулся окончательно. Мало по малу силы его ослабели и он скончался. «Так, заметил старец, Господь дал ему возможность очиститься от грехов, может быть за молитвы матери, но не соединился с ним»; и с этими словами батюшка вернулся со мною в келлию.

Прозорливость Старца Варсонофия

О внутреннем облике в двух словах сказать трудно. Истинный старец, а он был таковым, является носителем пророческаго дара. Господь ему непосредственно открываете прошлое, настоящее и будущее людей. Это и есть прозорливость. Этот дар, — видеть человеческую душу — дает возможность воздвигать падших, направлять с ложнаго пути на истинный, исцелять болезни душевныя и телесныя, изгонять бесов. Все это было свойственно о. Варсонофию. Такой дар требует непрерывнаго пребывания в Боге, святости жизни. Многие видели старцев, озаренных светом при их молитве. Видели и старца Варсонофия как бы в пламени во время божественной литургий. Об этом нам было передано изустно живой свидетельницей…

Поистине он уподобился своим великим предшественникам и «встал в победныя ряды великой рати воинства Христова», как сам же писал в своем «Желание» еще в 1903 г., поставив под заглавием слова из тропаря Преполовению: «Жаждай да грядет ко Мне и да пиет»:

Давно в душе мое желание таится, Все связи с миром суетным прервать, Иную жизнь, — жизнь подвига начать: В обитель иноков на веки удалиться, Где мог бы я и плакать и молиться! Избегнувши среды мятежной и суровой Безропотно нести там скорби и труды, И жажду утолять духовной жизни новой, Раскаяия принести достойные плоды, И мужественно встать в победныя ряды Великой рати воинства Христова.

Прозорливость о. Варсонофия была исключительна. Многие случаи описаны о. Василием Шустиным в его воспоминаниях. Мария Васильевна Шустина, сестра Протоиерея, прислала нам следующей разсказ, касающийся их покойной сестры:

«Моей 9–летней сестре Ане батюшка о. Варсонофий продекламировал стихотворение:

«Птичка Божия не знает Ни заботы, ни труда, Хлопотливо не свивает Долголетняго гнезда».

Затем он продолжал: «К старцу Амвросию приехала богатая помещица со своей красавицей дочкой, чтобы испросить его благословение на брак с гусаром. Старец Амвросий ответил: «У нея будет Жених более прекрасный, более достойный. Вот увидите. Он Сам приедет в пасхальную ночь». Наступила Пасха. Все в волнении, всего напекли, нажарили. Когда вернулись из церкви, столы ломились от яств. Мать девицы села на веранду, с которой открывался чудный вид. Солнышко начало всходить. «Вот едет тройка по дороге», воскликнула она — «наверно жених?» Но тройка промчалась мимо. За ней показалась вторая тройка, но и та мимо проехала. Дочь вышла на веранду и говорит: «Мне что-то грустно!» Послышались бубенцы. Мать бросилась распорядиться, но тут же, услышав громкий возглас дочери: «Вот мой прекрасный Жених!» Она вбежала обратно и что же представилось ея взору: дочь ея воздела руки к Небу и упала замертво».

«Этот разсказ, как и стихи о птичке Божией, которая «не свивает долголетняго гнезда», явились пророческими для Ани. Когда ей минуло 19 лет ей нравился один молодой человек, затем второй, еще лучше, но счастью ея не было дано осуществиться: во время гражданской войны ей с родителями пришлось покинуть хутор в Полтавской губ. и двинуться на юг. По дороге, приближаясь к Крыму, Аня захворала брюшным тифом и скончалась. Перед смертью ей удалось приобщиться св. Таин. Вот как сбылось предсказание о. Варсонофия».

«В другой раз», — пишет та же Мария Васильевна, — «старец предупредил одну молодую монахиню не быть самоуверенной. Но вскоре она сама вызвалась читать псалтирь в церкви по умершему и отказалась от сотрудничества других монахинь. В полночь она почувствовала страх, бросилась бежать и защемила дверью свою одежду. Утром ее нашли на полу в нервной горячке. Пришлось ее поместить в лечебницу, где она пробыла год и вернулась с седой головой».

Нам удалось собрать 4 случая прозорливости о. Варсонофия, обнаружимые им при исповеди его духовных чад.

Елена Александровна Нилус разсказывала нам, что в один из разов, когда они пришли с мужем исповедываться к Старцу, (а он их исповедывал одновременно, зная, что у них нет тайн друг от друга), он спросил Сергея Александровича совершил ли он такой–то грех. — «Да», ответил он, «но я это и за грех не считал». Тут Старец объяснил Нилусу грешность его деяния, или помысла и воскликнул: «Ну, и векселек же вы разорвали, Сергей Александрович».

Молодая девица — Софья Константиновна, приехавшая гостите к Нилусам в Оптину Пустынь, на исповеди пожаловалась Старцу, что живя в чужом Доме, она лишена возможности соблюдать посты. «Ну, а зачем же вы теперь в пути в постный день  соблазнились колбасой?» — спросил ее старец. С. К. ужаснулась: «Как мог это узнать старец?»

Подобный случай произошел с Софией Михайловной Лопухиной, рожденной Осоргиной. Она разсказывает, что в Оптину Пустынь она приехала 16–летней девицей. Ее поразила тысячная толпа вокруг старческой «хибарки», как там назывались деревянные домики, где жили старцы. Она встала на пень, чтобы взглянуть на старца, когда он выйдет. Вскоре старец показался и сразу ее поманил. Он ввел ее в келлию и разсказал ей всю ея жизнь год за годом, перечисляя все ея проступки, когда и где она их совершила и назвал действующих лиц по их именам. А потом сказал: «завтра ты придешь ко мне и повторишь мне все, что я тебе сказал. Я захотел тебя научить как надо исповедываться».

Больше Софья Михайловна не была в Оптиной Пустыни. В следующий раз она увидела старца, когда он остановился в Москве, проездом в Голутвин. Он сильно постарел, осунулся, стал согбенным… Он сказал, что видно Бог его любит, если послал такое испытание. Прошел год. Она уже вышла замуж за Лопухина. Старец скончался. Неожиданно в ея квартире раздался звонок: вошел монах очень высокаго роста. Он передал ей от покойнаго батюшки две иконы: они по его распоряжению были положены в его гроб и завещаны ей и ея двоюродной сестре С. Ф. Самариной. Со своей иконой Казанской Божией Матери Лопухина не разстается никогда. Исключительный случай был только тогда, когда она ее дала мужу, сидевшему в тюрьме.

Третий случай о столь же чудесной исповеди произошел в Голутвине с Николаем Архиповичем Жуковским, ныне преклоннаго возраста, но еще здравствующим и живущим во Франции, также как здравствует С. М. Лопухина, которая дала полное разрешение на обнародование бывшаго с нею общения со старцем. (Сообщено монахиней Таиаей).

Отец иг. Иннокентий Павлов, положивший начало своего монашества в Оптиной с конца 1908 г., поведал нам о своей первой исповеди у Старца. В то время начальником скита и старцем был о. Варсонофий. Из Бразилий, ныне покойный, о. Игумен писал:

«Это был замечательный Старец, имевший дар прозорливости, каковую я сам на себе испытал, когда он принимал меня в монастырь и первый раз исповедывал. Я онемел от ужаса, видя пред собою не человека, а Ангела во плоти, который читает мои сокровеннейшия мысли, напоминает факты, которые я забыл, лиц, и проч. Я был одержим неземным страхом. Он меня ободрил и сказал: «Не бойся, это не я, грешный Варсонофий, а Бог мне открыл о тебе. При моей жизни никому не говори о том, что сейчас испытываешь, а после моей смерти можешь говорить». О своем Старце, о. Варсонофий, в письме от 16 сент. 1957 г. о. Иннокентий выразился еще так: «Это был гигант духа. Без его совета и благословения и сам настоятель монастыря о. Ксенофонт ничего не делал, а о его духовных качествах и великом обаянии, которое он имел на всех своих духовных чад, можно судить по краткому выражению из надгробнаго слова: «гиганта малыми деревцами не заменишь». Продолжая свою речь, о. Иннокентий говорил так: «В Оптиной во все посты, а в Великий два раза: на первой и страстной седмице, вся братия без исключения должна была говеть — исповедываться и причащаться, а кто желает, особенно старики, и чаще. Неотразимое, благодатное действие производила на всех его исповедь, и еще так называемая исповедь–откровение помыслов, каковая в Оптиной установлена была по четвергам. Один раз в неделю, именно в четверг, Старец никого из мирян не принимал, и этот день  у него был назначен исключительно для монашествующей братии монастыря и скита. Ангелоподобный Старец, облаченный в полумантию, в епитрахили и поручах, с великой любовью принимал каждаго, не спеша задавая вопросы, выслушивая и давая наставления. При этом он имел совершенно одинаковое отношение, как к старшим, так равно и к самым последним. Все ему были беззаветной любовью преданы, и он знал до тонкости душевное устроение каждаго. Бывало, после исповеди, или такого откровения помыслов, какая–бы скорбь, печаль и уныние ни угнетали душу, все сменялось радостным настроением и, бывало, летишь от Старца, как на крыльях от радости и утешения. И действительно, это были незабываемыя минуты не только для меня лично, но, как известно, и все его духовныя чада испытывали подобное».

Монахине Таисии мы также обязаны сообщению, слышанных ею еще в бытность ея в России, разсказов шамординской монахини Александры Гурко — тоже духовной дочери старца о. Варсонофия. В миру она была помещицей Смоленской губернии. «Собрал однажды» — разсказывала мать Александра, — «Батюшка о. Варсонофий несколько монахинь, своих духовных дочерей и повел с нами беседу о брани с духами поднебесной. Меня, почему–то посадил рядом с собой, даже настоял, чтобы я села поближе к нему. Во время беседы в то время как Батюшка говорил о том какими страхованиями бывают подвержены монашествующие, я вдруг, увидела реально, стоявшаго неподалеку беса, столь ужаснаго видом, что я неистово закричала. Батюшка взял меня за руку и сказал: — «Ну, что же? ты теперь знаешь?» Прочия же сестры ничего не видели и не понимали, того, что произошло».

Другой разсказ матери Александры был такой: «Однажды я присутствовала при служении о. Варсонофием литургии. В этот раз мне пришлось увидеть и испытать нечто неописуемое. Батюшка был просветлен ярким светом. Он сам был, как бы, средоточием этого огня и испускал лучи. Лучем исходившаго от него света, было озарено лицо, служившаго с ним диакона.

После службы, я была с другими монахинями у Батюшки. Он имел очень утомленный вид. Обращаясь к одной из нас, он спросил ее: «Можешь ли ты сказать: «слава Богу?» — Монахиня была озадачена этим вопросом и сказала:

— «Ну, слава Богу». — «Да, разве так говорят — Слава Богу!» — воскликнул Батюшка. Тогда я подошла к Батюшке и говорю: «А я могу сказать — «Слава Богу!». «Слава Богу! Слава Богу!» радостно повторил Батюшка».

Вникая во все эти дивныя свидетельства, так и рвется из сердца — воистину «Слава Богу!»

Записи С. А. Нилуса

Иногда старец поручал им отвечать на те письма, ответ на которыя был прост и несложен. Таким образом общение между ними не прекращалось.

В бытность Нилуса в Оптине пребывал там и вышеупомянутый о. Иннокентий, несший свое послушание и в монастырской канцелярии.

Делясь с нами своими оптинскими воспоминаниями, он упоминал и о С. А. Нилусе. «Часто приходилось мне», писал о. Иннокентий, «помогать Нилусу упаковывать книги его сочинения и из домика, где они жили с женой, носить эти книги в иконно–книжную лавочку. Почти каждый день  приходил Нилус к нам в канцелярию, беседовал, работал с нами. Помню случай, кажется в 1909 г., во время такой беседы канцелярский послушник о. Павел Крутиков сказал ему: «Сергей Александрович, вы наводите на нас такую жуть: ведь сейчас в России ничего не ощущается, быть может это и будет, но теперь нет основания так безпокоиться». С.

А. сказал: «Эх, отцы, отцы! Эти стены скрывают от вас ту ужасную обстановку, среди которой мы живем; и слава Богу, что вы всего не знаете, но я не пророк, а скажу вам, что вы сами на себе испытаете все то, что я вам говорю». И действительно, не много нам пришлось мирно пожить в монастырской ограде».

В Оптиной Нилус жил в самые яркие годы старчествования о. Варсонофия. Ниже приводятся несколько записей этого времени, которыя освещают некоторыя стороны духоносности этого старца:

1. Язык имен и цифр.

Как то раз о. Варсонофий спросил меня:

— «Знаете ли вы, что значит «калуга»?

Я подумал на город Калугу и, не поняв хорошо вопроса, ответил незнанием.

— «Калуга», сказал Батюшка, «значит огражденное место. Таков и наш город Калуга. А чем он огражден, как вы думаете?»

— «Скажите, Батюшка!»

— Святыней нашего края — монастырями, где почивают святыя мощи Калужских чудотворцев: преп. Тихона Калужскаго, праведнаго Лаврентия и преп. Пафнутия, игумена Боровскаго, нашей святой обителью с ея почившими старцами: Львом, Макарием, Амвросием и прочими сокровенными Оптинскими угодниками Божиими.

«Все это — калуга, и счастливы вы, что Господь привел вас пожить в таком огражденном месте. И знайте, что очень часто название местности, в которой вы живете, фамилия лица, с которым вы встречаетесь, — словом, название или имя в самих себе носят некий таинственный смысл, уяснение котораго часто бывает не безполезно. Смотрите, в Ветхом Завете почти всякое имя что-нибудь да означает: Ева — жизнь, ибо она стала матерью всех живущих; Сам Бог повелевает Авраму называться Авраамом, «ибо» — говорит, — «Я сделаю тебя отцом множества народов», а Сару — Саррой, не «госпожею моею», а «госпожею множества»…

«Итак, по всей Библий — название и имя всегда имеют сокровенный и важный смысл. Сам Господь преднарек Себе имя человеческое — Еммануил, что значит «с нами Бог» и Иисус, «ибо Он спасет людей Своих от грехов их». Видите как это значительно и важно».

— «Вижу, Батюшка».

— «Но, кроме этого, так сказать, языка имен и названий, существуете еще и язык цифр, тоже сокровенный, значительный и важный, но только не всякому дано расшифровать его тайну. На что была великая тайна воплощения Бога Слова, а и она была заключена в таинственном счислении родов потомства Авраама: «от Авраама до Давида», говорит св. ев. Матвей, — «четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов». Замечаете цифру 14? Она повторяется трижды».

— «Замечаю».

— «Она свставлена из удовенной цифры 7, а 7 есть числе в Библий священнее и означает собою век настоящий, а веку будущему усвоена цифра 8, которою век этот и обозначается. Видите, что цифры имеют свей язык?»

— «Вижу, Батюшка».

«Ну и хорошо делаете, что видите: быть может это вам когда–нибудь и пригодится».

2. Встреча в трамвае.

«Сей пшеницу, отче Тимоне!» — сказал некогда преп. Серафим своему собеседнику.

Годовой праздник Оптиной пыстыни. Ходили поздравлять старцев с праздником. О. Варсонофий сообщил жене следующее:

«Приходит сегодня ко мне молоденькая монашенка и говорит: —

«Узнаете меня, Батюшка?»

— «Где» — говорю, — «матушка, всех упомнить? нет не узнаю».

— «Вы меня», — говорит, — «видели в 1905 г. в Москве на трамвае. Я тогда еще была легкомысленной девицей, и вы обратились ко мне с вопросом: что я читаю? А я в это время держала в руках книгу и читала. Я ответила: Горькаго… — Вы тогда схватились за голову, точно я уже невесть что натворила. На меня ваий жест произвел сильное впечатление, и я спросила: что–ж мне читать? — И тогда вы мне посоветовали читать священника Хитрова, а я и его и его мать знала, но о том, что он что–либо писал, и не подозревала. Когда вы мне дали этот совет, я вам возразила такими словами: «вы еще чего добраго, скажете мне, чтобы я и в монастырь шла». — «Да», — ответили вы мне, — «идите в монастырь!» — Я на эти слова только улыбнулась, — до чего они мне показались ни с чем несообразными. Я спросила кто вы и как ваше имя? Вы ответили: «мое имя осталось в монастырской ограде». — Помните ли вы теперь эту встречу?»

— «Теперь», говорю, — «припоминаю. Как же», — спрашиваю, — «ты в монастырь-то попала?»

— «Очень просто. Когда мы с вами простились, я почувствовала, что эта встреча не спроста, глубоко над ея смыслом задумалась. Потом я купила все книги священника Хитрова, стала читать и другия книги, а затем дала большой вклад в X… в монастырь и теперь я там рясофорной послушницей».

— «Как же», спрашиваю, — «ты меня нашла?»

— «И это было просто. Я про встречу с вами все разсказала своему монастырскому священнику, описала вашу наружность, а он мне сказал: «это должно быть Оптинский старец Варсонофий». Вот я приехала сюда узнать — вы ли это были, или другой кто? Оказывается вы! Вот радость–то!» И припомнились мне тут слова преподобнаго Серафима, сказанныя им иеромонаху Надеевской пустыни — Тимону:

— «Сей, отче Тимоне, пшеницу слова Божия, сей и на камени и на песце, и при дорозе и на тучной земле, все где-нибудь и прозябнет семя–то во славу Божию». Вот и прозябает.

3. Смерть Оптинскаго благочиннаго о. Илиодора.

Сегодня виделся с одним из близких к покойному о. Илиодору монахов и от него узнал, что умерший благочинный за несколько дней до своей смерти был предварен о ней знаменательными сновидениями, которыя под свежим впечатлением и записываю.

О. Илиодор скончался в день  Рождества Христова, пришедшийся в истекшем году на четверг. В воскресение, за четыре, стало быть, дня до смерти, о. Илиодор, после трапезы, прилег отдохнут на диване в своей келье … Было это около полудня … Не успел он еще, как следует, заснуть, как видит в тонком сне, что дверь его кельи открывается и в нее входят — скитский монах Патрикий и с ним иеродиакон Георгий (Патрикий, Георгий, один из главных бунтовщиков против архимандрита Ксенофонта. Оба монаха — и Патрикий, и Георгий — ничего общаго с Оптинским духом не имеют, люди немирные, хитрые и плотские. Об этом см. ниже).

У монаха Патрикия в руках был длинный нож.

— «Давай нам деньги» — крикнул Патрикий.

— «Что ты шутишь?» — испуганно спросил его о. Илиодор: «каия у меня деньги?»

— «А, когда так», закричал на него Патрикий — «так вот тебе!», и вонзил ему по рукоятку нож в самое сердце.

Видение это было так живо, что о. Илиодор вскочил со своего ложа и, уклоняясь от ножа, сильно ударился затылком о спинку дивана. От боли он тотчас проснулся и кинулся смотреть, кто входил к нему в келью. Но ни в келье, ни за дверями кельи, никого не было.

Это одно видение.

За день  до смерти, в таком же полусне, о. Илиодор увидал скончавшагося летом 1908го года иеромонаха Савву, бывшаго одним из трех духовников Оптиной Пустыни. О. Савва явился ему благодушный и радостный.

— «А что, брат», — спросил его о. Илиодор: — «страшно тебе, небось, было, когда душа разлучилась с телом?»

«Да», ответил о. Савва: «было боязно; ну, а теперь совсем хорошо! Вслед за о. Саввой, в том же видении, явился сперва почивший Оптинский архимандрит Исаакий, а за о. Исаакием — его преемнику тоже умерший архимандрит Досифей. О. Исаакий подошел к о. Илиодору и дал ему в руку серебряный рубль, а о. Досифей два.

«Не спроста мне это было», — говорил накануне своей смерти о. Илиодор, разсказывая свои сны одному монаху: «я, брат, должно быть скоро умру». В день  смерти о. Илиодор был послан за послушание служить в одно село литургию; накануне у своего духовника, как служащий, исповедывался, а за литургией совершил Таинство и причастился.

Вернувшись в тот же день  домой, о. Илиодор, по случаю великаго праздника, был на так называемом «общем чае» у настоятеля, со всеми был крайне приветлив, более даже, как замечено обыкновенно, и оттуда со всеми иеромонахами пошел в Скит к Старцам славите Христа. В это время мы с женой выходили от старцев и у самых скитских ворот встретили и его, и все Оптинское иеромонашеское воинство. О. Илиодор шел несколько позади и мне показался в лице черезчур красным.

— «Вот жарко что–то!» — сказал он при встрече и при этом засмеялся. На дворе стояли рождественские морозы.

Это была последняя моя с ним встреча в этом мире.

Говорил мне после старец о. Варсонофий:

— «У меня с о. Илиодором никогда не было близких отношений, и все наше с ним общение, обычно, ограничивалось сухой официальностью и то только по делу. В день  же его смерти, после благословения, я, — не знаю почему, — обратился, вдруг, к нему с таким вопросом: — «А что, брат, приготовил ли ты себе что на путь?» Вопрос был так неожидан и для меня и для него, что о. Илиодор даже смутился и не знал что ответить. Я же захватил с подноса леденцов — праздничное монашеское утешение — и сунул ему в руку со словами: — «Это тебе на дорогу!»

И подумайте, — какая ему вышла дорога!

Старец разсказывал мне это, как бы удивляясь, что сбылось по его слову. Но я не удивился: живя так близко от Оптинской святыни, я многому перестал дивиться…

4. Реставраций чудотворной Иконы Тихвинской Божией Матери.

Сегодня прочел в «Колоколе», что престарелый архиепископ одной из древнейших русских епархий Архиепископ Новгородский и Старорусский Гурий Сычев, поручик, калужскаго пехотнаго полка, запутавшись ногами в ковре своего кабинета, упал и так разбил себе голову и лице, что все праздники не мог служить, да и теперь еще лежит с повязкой на лице и никого не принимает.

В конце октября, или в начале ноября прошлаго года был из епархий этого архиепископа на богомолье в Оптиной один офицер, заходил он ко мне и разсказал следующее:

— «Незадолго перед отъездом моим в Оптину, я был на празднике в одной обители, ближайшей к губернскому городу, где стоите мой полк и был настоятелем ея приглашен к трапезе. Обитель эта богатая, приглашенных к трапезе было много, и возглавлял ее наш местный викарный епископ; он же и совершал в тот день  литургию. В числе почетных посетителей был и некий штатский «генерал» из синодской канцелярий. Между ним и нашим викарным зашла речь о том, что получено благословение, откуда следует, по представлений архиепископа, на реставрацию лика одной чудотворной иконы Божией Матери, находившейся в монастыре нашей епархий. Иконе этой верует и поклоняется вся православная Россия, и она, по преданию, писана при жизни на земле самой Царицы Небесной св. Апостолом и Евангелистом Лукой. Нашло, видите ли, монастырское начальство, что лик иконы стал так темен, что и разобрать на нем ничего невозможно. Тут явились откуда–то реставраторы со своими услугами, с каким то новым способом реставраций, и старенькаго нашего епархиальнаго владыку уговорили дать благословение на возобновление апостольскаго письма новыми вапами (по-славянски красками).

— «Как же это?» — перебил я: «неужели открыто, на глазах верующих?»

— «Нет», ответил мне офицер: «реставрацию предположено было совершать по ночам, частями: выколупывать небольшими участками старыя краски и на их место, как мозаику вставлять новыя под цвет старых, но так, что бы возстанавливался постепенно древний рисунок».

— «Да, ведь, это кощунство», — воскликнул я: «кощунство, не меньшее, чем совершил воин царя–иконоборца, ударивший копием в пречистый лик Иверской Божией Матери»!

— «Так на это дело, как выяснилось, смотрел и викарный епископ, но не такого о нем мнения был его собеседник — «генерал» из синодальныхь приказных. А между тем, слух об этой кощунственной реставрации уже теперь кое–где ходит по народу, смущая совесть последняго остатка верных… Не вступитесь ли вы, Сергей Александрович, за обреченную на поругание святыню?»

Я горько улыбнулся: кто меня послушает!?..

Тем не менее, по отъезде этого офицера, я собрался с духом и написал письмо тоже одному из синодских «генералов», а именно Скворцову, с которым мне некогда пришлось встретиться в Орле, во дни провозглашения Стаховичем на миссионерском съезде пресловутой масонской «свободы совести». Вслед за этим письмом, составленном в довольно энергичных выражениях, я написал большое письмо к викарному епископу (Еп. Пермский Андроник (впоследствии замученный) той епархий, где должна была совершиться «реставрация» св. иконы. Епископа этого я знал еще архимандритом, видел от него к себе знаки расположения и думал, что письмо мое будет принято во внимание и, во всяком случае, благожелательно. Тон письма был почтительный, а содержание исполнено теплоты сердечной, поскольку она доступна моему малочувственному сердцу. Написал я епископу и, вдруг, вспомнил, что, приступая к делу такой важности и, живя в Оптиной, я не подумал посоветываться со старцами. Обличил я себя в этом недомыслий, пожалел о том, что письмо «генералу» уже послано, и с письмом к епископу, отправился к своему духовнику и старцу о. Варсонофию в скит. Пошел я с женой в полной уверенности, что растрогаю сердце моего старца своею ревностью и уже, конечно, получу благословение выступить на защиту чудотворной иконы. Батюшка–старец не задержал меня приемом.

— «Мир вам, С. А.! Что скажете?» — спросил меня Батюшка. Я разсказал вкратце зачем пришел и попросил разрешения прочесть вслух мое письмо к епископу. Батюшка выслушал внимательно и вдруг задал мне такой вопрос:

— «А вы получили на это письмо благословение Царицы Небесной?»

Я смутился.

— «Простите», говорю, «Батюшка, я вас не понимаю?»

— «Ну да», повторил он: «уполномочила разве вас Матерь Божия выступать на защиту Ея святой иконы?»

— «Конечно нет», ответил я: «прямого Ея благословения на это дело я не имею, но мне кажется, что долг каждаго ревностнаго христианина заключается в том, чтобы на всякий час быть готовым выступать на защиту поругаемой святыни его веры».

— «Это так», сказал о. Варсонофий: «но не в отношении к носителю верховной апостольской власти в Церкви Божией. Кто вы, чтобы возставать на епископа и указывать ему образ действия во вверенной его управлению Самим Богом поместной Церкви? Разве вы не знаете всей полноты власти архиерейской?… Нет, С. А., бросьте вашу затею и весь суд представьте Богу и Самой Царице Небесной — Они распорядятся, как Им Самим будет угодно. Исполните это святое послушание, и Господь, целующий даже намерения человеческая, если они направлены на благое, дарует вам сугубую награду и за послушание, и за намерение: но только не идите войной на епископский сан, а то вас накажет Сама Царица Небесная».

Что оставалось делать? Пришлось покориться.

— «А как же, батюшка», спросил я, «быть с тем письмом, которое я уже послал синодальному «генералу»?»

— «Ну, это уже ваше с ним частное дело: «генерал», да еще синодальный, — это в Церкви Божией не богоутвержденная власть, — это вам ровня, с которой обращаться можете, как хотите, в пределах, конечно, христиаскаго миролюбия и доброжелательства».

— «Представьте суд Богу!» — таков был совете старца. И суд этот совершился: не прошло со дня этого совета и полных двух месяцев, а уж архиепископ получил вразумление и за лик Пречистой ответил собственным ликом, лишившись счастья совершать в великие Рождественские дни Божественную Литургию.

Призамолкли что то и слухи о реставрации святой иконы. Икона Пр. Богородицы Тихвинской была все–таки реставрирована, описанным способом при архимандрите Иоанникии. Результат реставрации оказался таков, что ничего от древней святой иконы не осталось и ее уже нельзя было выставлять для поклонения. Самого архимандрита тут же вслед разбила болезнь, и он не мог уже служить. Его удалили на покой в Валдайский Иверский монастырь, где его обокрал келейник, тысяч на 40, или 60 — стяжание настоятельское, — и он умер с горя 3–го июня 1913 года. «А был раньше здоров, как бык», сказывал мне Валдайский архимандрит, впоследствии епископ Иосиф). Хотел, было, я разразиться обличительными громами по поводу кипячения воды для великой агиасмы, но после старческаго внушения решил и над этим суд представить Богу.

5. Антихрист.

О видении старцем Варсонофием антихриста в книге «На Берегу Божьей Реки» на стр. 9697 старец Нектарий говорит следующее: «… вот одно, по секрету, уж так и быть. Я вам скажу: в прошлом месяце, — точно не помню числа, — шел со мной от утрени о. игумен, да и говорит мне:

— «Я, о. Нектарий, страшный сон видел, такой страшный, что еще и теперь нахожусь под его впечатлением… я его вам потом как–нибудь разскажу» — добавил, подумав, о. игумен и пошел в свою келлию. Затем, прошел шага два, повернулся ко мне и сказал:

— «Ко мне антихрист приходил. Остальное разскажу после…»

— «Ну, и что же», перебил я о. Нектария, «что же он вам разсказал?»

— «Да, ничего!» — ответил о. Нектарий, «сам он этого вопроса уже не поднимал, а вопросить его я побоялся: так и остался по днесь этот вопрос невыясненным»…

Духовная связь между св. Иоанном Кронштадтским и Старцем Варсонофием

Далее мы узнаем из проповеди архиеп. Феофана Полтавскаго, произнесенной им 21 авг. 1929 г. в Болгарий в г. Варне о том, как о. Иоанн, явившись посмертно Павлу Ильину, посылает его для полнаго исцеления в Оптину Пустынь к старцу Варсонофию и этим самым прославляет его, указывая, что ему дан Богом дар чудотворения. Близкия чада старца были уже не раз свидетелями этого дара. Вот пример: чета Нилусов, придя однажды на благословение к старцу Варсонофию присутствовали при изгнании им беса из приведеннаго к нему человека. В этот раз потребовалось от Старца не Мало духовных сил. Бесноватый был в неистовой ярости, изрыгал на о. Варсонофия злейшую брань, называя его все время полковником и готовый наброситься на него. Старец потом объяснил Нилусам, что это был редкий и трудный случай, когда пришлось иметь дело с бесом полуденным, который является одним из наиболее лютых и трудно изгоняемых. Об этом бесе упоминается в 90–м псалме в славянском тексте: «и сряща и беса полуденнаго». В русском переводе текст изменен, там сказано: «и заразы, приходящей в полдень».

История же Павла Ильина такова. («Православная Русь», Св. — Троицкий монастырь, Джорданвилль, Н. И. Январь 1952 г. стр. 7–9)

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

«Позде бывшу, приведоша к Нему бесны многи, и изгна духи словом, и вся болящия исцели» (Матф. 8,16). Такия слова присоединяет Евангелист Матвей к своему повествованию в ныне чтенном Евангелий об исцелении разслабленнаго слуги Капернаумскаго сотника. Могут спросить: а существуют ли «бесноватые» в настоящее время и если существуют, то возможно ли их исцеление?

На этот вопрос, — мы ответим не отвлеченными разсуждениями, а изложением того, что действительно произошло в наши, не столь отдаленныя времена и чему современниками и свидетелями мы сами были. В 1909 г. по всему Петербургу разнесся слух о том, что 16–летний юноша Павел Ильин, одержимый каким–то необъяснимым для науки недугом, привезен был к литургий в Иоанновский Петроградский монастырь на Карповке и здесь чудесно исцелился у гробницы о. Иоанна Кронштадтскаго. Произошло это так. Во время Херувимской песни он вырвался из рук пятнадцати сильных мужчин, державших его, и затем пронесся по воздуху над народом к западным вратам храма и у входа в храм упал без чувств. Безчувственнаго его взяли и принесли к гробнице о. Иоанна. Здесь больной на краткое время очнулся, а затем крепко заснул. Во время сна явился ему о. Иоанн, дал наставление, исповедал и велел ехать в Валаамский монастырь.

Что происходило во сне? Больной, проснувшись, не хотел говорить об этом и если бы не отрывочныя слова, сказанныя вслух во время сна: «О. Иоанн, прости, помолись, исполню», — то возможно, что больной все скрыл бы. Но когда он услышал от окружающих его эти слова и понял, что они знают о происшедшем, все открыл. Вот, что произошло с ним. Он увидел о. Иоанна сидящим в кресле у своей гробницы. О. Иоанн сказал ему: «ты видишь меня в таком виде, в каком никто меня не видел. Служи по мне панихиды, как это установлено Церковью. Но Великому Богу угодно меня прославить. Придете время, и по мне служить будут молебны»; затем дунул на больного, благословил его и добавил: «в свое время я скажу тебе, что нужно будет делать для полнаго исцеления». И после этих слов скрылся. Окружавшие видели в это время, как больной грыз зубами своими мраморную гробницу о. Иоанна и диким голосом кричал: «о, великий Угодник и Пророк Иоанн! Выхожу, выхожу… но не совсем»… Конечно, кричал это не больной, а обитавший в нем демон. — После этого Павел уже не так страдал от своей болезни, но еще не совсем выздоровел. В том же 1909 г. он переехал в Выборг, записался в послушники Валаамскаго монастыря и жил при архиерейском доме в г. Сердоболе (в имении Хюмпеля). Здесь он исполнял послушание на огороде и прислуживал в качестве чтеца при церкви. В 1911 г. 19 октября — в день  памяти преподобнаго Иоанна Рыльскаго и тезоименитства о. Иоанна Кронштадтскаго, Господь благоволил явите новую милость Свою болящему Павлу чрез о. Иоанна.

На этот раз с ним произошло следующее. Вечером в этот день, после всенощнаго бдения, брат Павел, во время чтения акафиста Божией Матери, пришел в состояние восхищения. Его духовному взору открылось дивное видение. Первоначально во славе явился о. Иоанн Кронштадтский с преподобным Иоанном Рыльским. Затем св. Павел Фивейский и св. Афанасий Афонский и множество других преподобных отцов. Все они приветствовали друг друга радостными возгласами: «радуйся, Иоанне; радуйся, Павле; радуйся Афанасие»!… А наконец за ними явилась Сама Богоматерь в неописуемой славе, при появлении Которой, хор преподобных отцов торжественно воспел песне: «Взбранной воеводе победительная»! После этого о. Иоанн Кронштадтский подошел к брату Павлу и сказал: «а теперь выйди из тела и душой последуй за нами». Весьма трудно было исполнить это повеление Павлу, но он исполнил его и последовал за святыми отцами. «Они мне показывали, — говорил Павел, — первоначально райския обители и наслаждения, предназначенныя для добродетельных, а затем мучения грешников. Как слава и блаженство праведников, так и мучения грешников не поддаются описанию. Когда было все показано, о. Иоанн Кронштадтский стал наставлять меня, как жить, и для получения окончательнаго исцеления, повелел мне вновь войти в свое тело и отправиться в Оптину Пустынь к старцу о. Варсонофию». Такими словами закончил свое повествование о виденном им в состоянии восхищения брат Павел. В ноябре того же 1911 г. он ездил к о. Варсонофию в сопровождении валаамскаго иеродиакона, именем Варсонофия же. Старец был предупрежден о приезде больного, принял его, исповедал и причастил и после этого последовало окончательное исцеление. До 1912 года исцеленный Павел, уже совершенно здоровый, жил по прежнему в Сердоболе, а затем призван был к отбыванию воинской повинности. В 1914 г. участвовал в Великой Войне. Жив ли он в настоящее время или погиб во время этой войны и последовавшей за нею революции, — остается неизвестным. Но он через иеромонаха Валаамскаго Варсонофия, некогда сопровождавшаго его в Оптину Пустынь, переслал мне свои записки для обнародования их через десять лет после своего исцеления. Из этих, написанных им собственноручно, записок, видно, какою болезнию болел он, и по какой причине. Во время пребывания своего в Москве Павел впал в тяжелую нужду. Нигде он не мог найти работы для себя и все близкие и знакомые отказались от него. Тяжелая нужда доводила его до уныния и до отчаяния; неоднократно приходили ему мысли о самоубийстве. В одну из таких минут внезапно явился ему таинственный старец и сказал: «я помогу тебе, если ты собственною кровию письменно удостоверишь, что будешь верен мне и здесь на земле, и по смерти твоей». «Кто же ты такой, чтобы мне верите в тебя и довериться тебе?» — спросил Павел. — «Я тот самый, — ответил явившийся, — котораго ненавидит ваша Церковь»! «Хорошо, я буду верен тебе»! — заявил ослепленный отчаянием юноша, и дал требуемую подписку. «Ну, а теперь ты должен сбросите с своей шеи лишнюю обузу», — сказал таинственный старец и указал при этом на крест. Юноша снял крест и таким образом отрекся от Христа и продал душу свою диаволу. За это отречение от Христа и предательство диаволу вселился в него злой дух и с тех пор он стал бесноватым. От этого то духа беснования и исцелил его о. Иоанн Кронштадтский, частью непосредственно, а отчасти через посредство Оптинскаго старца Варсонофия.

Из всего сказаннаго видно, что бесноватые или одержимые нечистыми духами существуют и в настоящее время. Духу беснования предаются они за нечестивую жизнь и особенно за грехи богоотречения и богохульства. Но существуют в настоящее время и праведники, угодившие Богу, которые имеют силу и власть изгонять злых духов. Величайшим из таких чудотворцев последняго времени является о. Иоанн Кронштадтский. Он настолько угодил Господу своею святою жизнью, что уже ныне числится в райских обителях в лике преподобных наряду со св. Антонием Великим, св. Павлом Фивейским, св. Афанасием Афонским и св. Иоанном Рыльским. Великому Богу угодно, — как он сам сказал, — в скором времени прославите его и на земле, как прославлен он уже на небесах. Глубокопоучительное же повествование об отроке Павле помимо своего непосредственнаго значения имеет и более глубокий символический смысл. — Этот бесноватый отрок прообразует собою нашу несчастную и многострадальную Россию. И она несчастная, как этот отрок Павел, предан духу беснования за свои грехи и за свое нечестие. Предан не по причинам оставления ея Богом, а по причине особенной любви Его к ней. Ибо «его же любит Господь, наказует, и биет всякаго сына, его же приемлет» (Евр. 12, 6), «да спасет дух его» (1 Кор. 5, 5). Мы имеем на небесах многочисленный сонм святых чудотворцев и древних и новых, имеющих власть над злыми духами. Будем усердно молиться им, да избавит нашу несчастную страну от насилия демонскаго. Лик преподобных молитвенников на небесах возглавляет Сама Пречистая Богоматерь. Будем молиться и Ей: Пречистая Дево, яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: Радуйся, Невесто Неневестная! Аминь».

Говоря о духовной связи между о. Иоанном и о. Варсонофием, нельзя не привести соне Старца, переданный им Елене Андреевне Вороновой, председательнице тюремнаго комитета в Санкт–Петербурге, близкой его духовной дочери. Он берется опять–таки из Оптинскаго дневника С. А. Нилуса:

«Ходили с женой на благословение к о. Варсонофию. Е. А. Воронова слышала от него, что он в ночь с среды 17–го февраля на четверг 18–го видел сон, оставивший по себе сильное впечатление на нашего батюшку.

— Не люблю я, говорил он Елене Андреевне, — когда кто начинает мне разсказывать свои сны, да я сам своим снам не доверяю. Но бывают иногда и такие, которых нельзя не признать благодатными. Таких слов и забыть нельзя. Вот что мне приснилось в ночь с 17–го на 18–ое февраля. Видите, какой соне — числа даже помню!… Снится мне, что я иду по какой то прекрасной местности, и знаю, что цель моего путешествия — получить благословение о. Иоанна Кронштадтскаго. И, вот взору моему представляется величественное здание, вроде храма, красоты неизобразимой и белизны ослепительной. И я знаю, что здание это принадлежит о. Иоанну. Вхожу я в него и вижу огромную, как бы, залу из белаго мрамора, посреди которой возвышается дивной красоты беломраморная лестница, широкая и величественная, как и вся храмина великаго Кронштадтскаго пастыря. Лестница от земли начинается площадкой, и ступени ея, перемежаясь такими же площадками, устремляются, как стрела прямая в безконечную высь и уходят на самое небо. На нижней площадке стоите сам о. Иоанн в белоснежных, ярким светом сияющих, ризах. Я подхожу к нему и принимаю его благословение. О. Иоанн берете меня за руку и говорит:

— Нам надобно с тобою подняться по этой лестнице!

И мы стали подниматься. И, вдруг мне пришло в голову: как же это так? — ведь, о. Иоанн умер: как же это я иду с ним, как с живым?

— С этою мыслью я и говорю ему:

— Батюшка! да вы, ведь, умерли?

— Что ты говоришь? — воскликнул он мне в ответь, — отец Иоанн жив, отец Иоанн жив!

На этом я проснулся… Не правда ли, какой удивительный сон? — спросил Елену Андреевну о. Варсонофий, — и какая это радость услыхать из уст самого о. Иоанна свидетельство непреложной истинности нашей веры!» (На берегу Божьей реки», том 2-й, Сан-Франциско, 1969 г., стр. 77).

Случаи исцелений

«Елена Андреевна, была помощницей княжны Марий Михайловны Дондуковой–Корсаковой, тоже рабы Божией, какой не часто можно встретить на этом свете. Родная сестра бывшаго Наместника Кавказа, она и по происхождению своему и по связям принадлежала к высшему обществу и, несмотря на это, оставила «вся красная миpa» во имя любви к Богу и ближнему. Замуж она не пошла и всю себя отдала на служение страдающему меньшому брату. В родовом Д–ском имении она устроила лечебницу для сифилитиков, в которую преимущественно принимались так называемыя «жертвы общественнаго темперамента». Забывая себя, врожденную брезгливость, эта чистая, сострадательная душа сама обмывала им отвратительныя гнойныя раны, делала перевязки, не гнушаясь никакой черной работой около этих несчастных страдалиц. Она же стояла и во главе Петербургскаго благотворительнаго тюремнаго комитета. Живя всем существом своим только для других, она о себе настолько забывала, что одевалась чуть не в рубище и часто бывала жертвой паразитов, которыми заражалась в местах своего благотворения. К сожалению, вращаясь с молодых лет в обществе, где проповедывали свои и заморские учители, вроде Редстока, Пашкова и других, она заразилась иргвинизмом, сектой крайняго реформатскаго толка, отрицающей веру в угодников Божиих и даже в Пресвятую Богородицу. Это очень огорчало православноверующую душу Елены Андреевны, но что не предпринимала она для обращения княжны в Православие, ничто успеха не имело, потому, главным образом, что сама княжна, несмотря на чисто сектантския свои суждения о вере, сама себя считала вполне православной, ходила в церковь, говела и причащалась… Одно близкое к ней лицо, узнав, что она приступала к Святым Тайнам, и зная ея заблуждения, спросило ее:

— «А исповедывали ли вы, Марья Михайловна, свое заблуждение?»

— «Какое?»

— «Да что вы — иргвинистка».

— «Да, я этого», — отвечала княжна — «и за грех не считаю».

Конечно, при таком образе мыслей, мудрено было Елене Андреевне действовать на княжну словом убеждения, и пришлось ея любви обратиться к иному способу воздействия — к помощи Свыше.

Приехала она как то в Оптину к своему старцу о. Варсонофию, и к нам и разсказывает, что, уезжая из Петербурга, она оставила княжну опасно больною с сильнейшим воспалением легких, — а шел княжне тогда уже восьмой десяток.

— «Прощаясь с ней», — говорит, — «я думала, что не застану ее больше в живых».

О. Варсонофию Елена Андреевна и раньше говорила о своей скорби, что не может вдохнуть в святую душу княжны разумения ея заблуждения и потому боится за ея участь в загробном мире. О. Варсонофий обещал за нее молиться.

В этот свой приезд Елена Андреевна разсказала о том, в каком ныне состоянии оставила она княжну в Петербурге, усиленно просила старца усугубите за нее молитвы.

Перед отъездом из Оптиной обратно в Петербург, приходит Елена Андреевна прощаться с о. Варсонофием и принять его благословение на путь, а батюшка выносит ей в приемную из своей келлии и подает икону Божией Матери и говорит:

— «Отвезите эту икону от меня в благословение княжне Марий Михайловне и скажите ей, что я сегодня, как раз перед вашим приходом, пред этой иконой помолился о даровании ей душевнаго и телеснаго здравия».

— «Да застану ли я ее еще в живых?» — возразила Елена Андреевна.

— «Бог даст», — ответил о. Варсонофий, — «за молитвы Царицы Небесной, не только живой, но и здоровой застанете».

Вернулась Елена Андреевна в Петербург и первым долгом к княжне. Звонить. Дверь отворяется и в ней княжна: сама и дверь отворила, веселая, бодрая и как не болевшая.

— «Да, вы ли это?» — глазам своим не веря, восклицала Елена Андреевна.

— «Кто же это воскресил вас?»

— «Вы», — говорит — «уехали, мне было совсем плохо, а там все хуже, и вдруг, третьяго дня около десяти часов утра мне ни с того, ни с сего стало сразу лучше, а сегодня, как видите, и совсем здорова».

— «В котором часу, говорите вы, это чудо случилось?»

— «В десятом часу третьяго дня».

Это был день  и час, когда о. Варсонофий молился пред иконой Божией Матери, присланной княжне в благословение.

Со слезами восторженнаго умиления Елена Андреевна сообщила княжне бывшее и передала ей икону Царицы Небесной. Та молча приняла икону, перекрестилась, приложилась к ней и тут же повесила ее у самой своей постели. С того дня Елене Андреевне уже не было нужды обращать княжну в православие: с верою в Пречистую и Угодников Божиих дожила княжна свой век и вскоре отошла ко Господу. Жила и умерла по–православному.

У Елены Андреевны при общем слабом состоянии здоровья, было очень слабо зрение: один глаз совсем не видел, и лучшие столичные окулисты ей говорили, что не только этому глазу уже никогда не вернуть зрения, но что и другому глазу угрожает та же опасность. И бедная Елена Андреевна с ужасом стала замечать, что и здоровый ея глаз тоже начал видеть все хуже и хуже…

Стоял лютый февраль, помнится, 1911–го года. Приезжает в Оптину Елена Андреевна слабенькая, чуть живая.

— «Что это с вами, дорогой друг?»

— «Умирать к вам приехала в Оптину, — отвечает полусерьезно, полушутя, всегда и при всех случаях жизни жизнерадостный друг наш, и тут же нам разсказала, что только–что перенесла жестокий плеврит (это с ея–то больными легкими!).

— «Но это все пустяки! А, вот нелады с глазами — это будет похуже. Боюсь ослепнуть. Ну да на все воля Божия!»

На дворе снежныя бури, морозы градусов на пятнадцать — Сретенские морозы, а приехала она в легком не то ваточном, не то «на рыбьем меху» пальтишке, даже без теплаго платка; в руках старенькая, когда то каракулевая муфточка, на голове такая же шапочка — все ветерком подбито… Мы с женой с выговором, а она улыбается:

— «А Бог–то на что? никто как Бог!» Пожила дня три–четыре в Оптиной, отговелась, причастилась, пособоровалась. Уезжает, прощается с нами и говорит:

— «А наш батюшка (о. Варсонофий) благословил мне по пути заехать в Тихонову Пустынь и там искупаться в источнике Преподобнаго Тихона Калужскаго» (Тихонова Пустынь Калужской епархий славится чудотворным источником подобным источнику преп. Серафима Саровскаго).

Если бы мы не знали великаго дерзновения крепкой веры Елены Андреевны, было бы с чего придти в ужас, да к тому же и Оптина от своего духа успела нас многому научить, и потому мы без всякаго протеста перекрестили друг друга, распрощались прося помянуть нас у преп. Тихона.

Вскоре после отъезда Елены Андреевны получаем от нея письмо из Петербурга, пишет:

— «Дивен Бог наш и велика наша Православная вера! За молитвы нашего Батюшки — отца Варсонофия, я купалась в источнике Преподобнаго Тихона при 10 гр. Реомюра в купальне. Когда надевала белье, оно от мороза стояло колом, как туго накрахмаленное.

Двенадцать верст от источника до станции железной дороги я ехала на извозчике в той же шубке, в которой вы меня видели. Волосы мои мокрые от купания, превратились в ледяные сосульки. Насилу оттаяла я в теплом вокзале и в вагоне, и — даже ни насморка! От плеврита не осталось и следа. Но что воистину чудо великое милости Божией и Угодника Преп. Тихона, это то, что, не только выздоровел мой заболевший глаз, но и другой, давно погибший, и я теперь прекрасно вижу обоими глазами!..

Старец Варсонофий и Лев Толстой

«Ходили вчера вместе с женою в скит, к нашему духовнику и старцу, скитоначальнику, игумену, о. Варсонофию.

Перед тем, как идти в скит, я прочел в «Московских Ведомостях» статью Киреева, в которой автор приходит к заключению, что, в виду все более учащающихся случаев отпадения от православия в иныя веры, и даже в язычество, обществу верных настоит необходимость поставить между собой и отступниками резкую грань и выйти из всякаго общения с ними. В конце этой статьи Киреев сообщает о слухе, будто–бы один из наиболее видных наших отступников имеет намерение обратиться вновь к Церкви…

Не Толстой ли?

Я сообщил об этом о. Варсонофию.

— «Вы думаете на Толстого?» — спросил Батюшка: «Сомнительно! Горд очень. Но если это обращение состоится, я вам разскажу тогда нечто, что только один грешный Варсонофий знает. Мне, ведь, одно время довелось быть духовником сестры его, Марий Николаевны, что живет монахиней в Шамординой».

— «Батюшка, не то ли, что и я от нея слышал?»

— «А что вы слышали?»

— «Да про смерть брата Толстого, Сергея Николаевича, и про сон Марий Николаевны».

— «А ну–ка разскажите!» — сказал Батюшка. Вот что я слышал лично от Марий Николаевны Толстой осенью 1904 года:

— «Когда нынешнею осенью», говорила мне Мария Николаевна: «заболел к смерти брат наш Сергей, то о болезни его дали мне знать в Шамордино, и брату Левочке, в Ясную Поляну. Когда я приехала к брату в имение, то там уже застала Льва Николаевича, не отходившаго от одра больного. Больной, видимо, умирал, но сознание было совершенно ясно, и он мог говорить обо всем. Сергей всю жизнь находился под влиянием и, можно сказать, обаянием Льва Николаевича, но в атеизме и кощунстве, кажется, превосходил брата. Перед смертью же его, что–то таинственное совершилось в его душе, и бедную душу эту неудержимо повлекло к Церкви. И, вот у постели больного, мне пришлось присутствовать при таком разговоре между братьями:

— «Брат», обращается неожиданно Сергей к Льву Николаевичу: «как думаешь ты: не причаститься ли мне?»

Я со страхом взглянула на Левушку. К великому моему изумлению и радости, Лев Николаевич, не задумываясь ни минуты, ответил:

— «Это ты хорошо сделаешь, и чем скорее, тем лучше!»

И вслед за этим сам Лев Николаевич распорядился послать за приходским священником.

Необыкновенно трогательно и чистосердечно было покаяние брата Сергея, и он, причастившись, тут же вслед и скончался, точно одного только этого и ждала душа его, чтобы выйти из изможденнаго болезнию тела.

И после этого, мне пришлось быть свидетельницей такой сцены: в день  кончины брата Сергея, вижу, из комнаты его вдовы, взволнованный и гневный, выбегает Лев Николаевич и кричит мне:

— «Нет?! ты себе представь только, до чего она ничего не понимает! — Я, говорит, рада что он причастился: по крайности, от попов теперь придирок никаких не будет! В исповеди и причастии она только эту сторону и нашла!»

И долго еще после этого не мог успокоиться Лев Николаевич и, как только проводил тело брата до церкви — в церковь он, как отлученный, не вошел — тотчас же и уехал к себе в Ясную Поляну.

Когда я вернулась с похорон брата Сергея, к себе в монастырь, то вскоре мне было не то сон, не то видение, которое меня поразило до глубины душевной, Совершив обычное свое келейное правило, я не то задремала, не то впала в какое–то особое состояние между сном и бодрствованием, которое у нас, монахов, зовется тонким сном.

Забылась я, и вижу… Ночь. Рабочий кабинет Льва Николаевича. На письменном столе лампа под темным абажуром. За письменным столом, облокотившись, сидит Лев Николаевич, и на лице его отпечаток такого тяжкаго раздумья, такого отчаяния, какого я еще никогда у него не видела… В кабинете густой, непроницаемый мрак; освещено только то место на столе и лице Льва Николаевича, на которое падает свет лампы. Мрак в комнате так густ, так непроницаем, что кажется даже, как будто, чем–то наполненным, насыщенным чем–то, материализованным… И, вдруг, вижу я, раскрывается потолок кабинета, и откуда–то с высоты начинает литься такой ослепительно–чудный свет, какому нет на земле и не будет никакого подобия; и в свете этом является Господь Иисус Христос, в том его образе, в котором Он написан в Риме, на картине видения святого мученика архидиакона Лаврентия: пречистыя руки Спасителя распростерты в воздухе над Львом Николаевичем, как бы отнимая у незримых палачей орудия пытки. Это так и на той картине написано. И льется, и льется на Льва Николаевича свет неизобразимый, но он, как будто, его и не видит… И хочется мне крикнуть брату: Левушка, взгляни, да взгляни же наверх!… И, вдруг, сзади Льва Николаевича, — с ужасом вижу, — из самой гущины мрака начинает вырисовываться и выделяться иная фигура, страшная, жестокая, трепет наводящая: и фигура эта, простирая сзади об свои руки на глаза Льва Николаевича, закрывает от них свет этот дивный. И вижу я, что Левушка мой делает отчаянныя усилия, чтобы отстранить от себя эти жестокия, безжалостныя руки…

…На этом я очнулась и, как очнулась, услыхала, как бы внутри меня, говорящий голос:

— «Свет Христов, просвещает всех!» Таков разсказ, который я лично слышал из уст графини Марий Николаевны Толстой, в схимонахинях Марии.

— «Не это ли вы мне хотели разсказать, Батюшка?» — спросил я о. Варсонофия. Батюшка сидел, задумавшись, и ничего мне не ответил. Вдруг он поднял голову, и заговорил:

— «Толстой — Толстым! Что будет с ним, один Господь ведает. Покойный великий старец Амвросий говорил той же Марье Николаевне в ответ на скорбь ея о брате: «у Бога милости много: Он, может быть, и твоего брата простит. Но для этого ему нужно покаяться и покаяние свое принести перед целым светом. Как грешил на целый свет, так и каяться перед ним должен. Но, когда говорят о милости Божией люди, то о правосудии Его забывают, а, между тем Бог не только милостив, но и правосуден.

Подумайте только: Сына Своего Единороднаго, возлюбленнаго Сына Своего, на крестную смерть от руки твари, во исполнения правосудия отдал! Ведь тайне этой преславной и предивной не только земнородные дивятся, но и все воинство небесное постичь глубины этого правосудия и соединенной с ним любви и милости не может. Но страшно впасть в руце Бога Живаго! Вот сейчас перед Вами, был у меня один священник из Жиздринскаго уезда и сказывал, что у него на этих днях в приходе произошло. Был собран у него сельский сход; на нем священник, с прихожанами своими, обсуждал вопрос о постройке церкви–школы. Вопрос этот обсуждался мирно, и уже было пришли к соглашению, поскольку обложите прихожан на это дело. Как вдруг, один из членов схода, зараженный революционными идеями, стал кощунственно и дерзко поносить Церковь, духовенство, и даже произнес хулу на Самаго Бога. Один из стариков, бывших на сходе, остановил богохульника словами:

— «Что ты сказал–то! Иди скорее к батюшке, кайся, чтобы не покарал тебя Господь за твой нечестивый язык: Бог поругаем не бывает».

— «Много мне твой Бог сделает», — ответил безумец, «если бы Он был, то Он бы мне за такие слова язык вырвал. А я — смотри — цел, и язык мой цел. Эх вы, дурачье, дурачье! Оттого, что глупы вы, оттого–то попы и всякий, кому не лень, и ездят на вашей шее».

— «Говорю тебе», возразил ему старик: «ступай к батюшке каяться, пока не поздно, а то плохо тебе будет!»

Плюнул на эти речи кощунник, выругался скверным словом, и ушел со сходки домой. Путь ему лежал через полотно железной дороги. Задумался он что–ли, или отвлечено было чем–нибудь его внимание, только не успел он перешагнуть перваго рельса, как на него налетел поезд, и прошел через него всеми вагонами. Труп кощунника нашли с отрезанной головой, и из обезображенной головы этой торчал, свесившись на сторону, огромный, непомерно–длинный язык.

«Так покарал Господь кощунника… И сколько таких случаев» — добавил к своему разсказу батюшка: «проходят, как бы незамеченными для, так называемой, большой публики, той, что только одни газеты читает: но их слышит и им внимает простое народное сердце и сердце тех, — увы, немногих! — кто рожден от одного с ним духа. Это истинныя знамения и чудеса православной живой веры; их знает народ, и ими во все времена поддерживалась и укреплялась народная вера. То, что отступники зовут христианскими легендами, на самом деле, суть факты ежедневной жизни. Умей, душа, примечать только эти факты и пользоваться ими, как маяками бурнаго житейскаго моря, по пути в царство небесное. Примечайте их и вы, Сергей Александрович» — сказал мне наш старец, провожая меня из кельи и напутствуя своим благословением.

О, река моя Божья! О, источники воды живой, гремучим ключем бьющие из–под камня Оптинской старческой веры!…

б. Истоки душевной катастрофы Л. Н. Толстого (Выдержка из книги Ив. Мих. Концевича).

Эта книга была написана с целью противостать клеветникам старца о. Варсонофия, утверждавших будто он был отправлен в Астапово к умиравшему Толстому не в качестве добраго пастыря, а как правительственный агент с целью вынудите Толстого принести церковное покаяние. Вот как пишет Маклаков в 31–ой тетради журнала «Возрождение» за январь–февраль 1954 г.: «Когда в Астапове Толстой умирал, и к нему приезжали туда представители Церкви, как будто для того, чтобы его в лоно Церкви вернуть, они им не были приняты… Из постановления Синода об «отлучении» для всех было ясно, что к умиравшему их приводило не христианское чувство, а желание представить свое посещение, как покаяние Толстого, то есть тоже самое чувство, которое теперь диктует советским властям их старания добиваться от подсудимых признания. От Толстого такого притворства ожидать было нельзя» (стр. 154).

Толстой покидает Шамордино в конце октября 1910 года…

«Вся жизнь Толстого», пишет И. М. Концевич, «прошла в скитаниях по безплодным пустыням отвлеченнаго разума, в напрасных поисках истины, и теперь, в последния минуты, он надеялся, почерпнуть из этого благодатнаго источника той живой воды, которой так жаждала истомившаяся, мятущаяся его душа. Но не сбылись эти последния надежды. Еще 30 октября вечером в Шамординой Л. Н. Толстой «жаловался на некоторую слабость и недомогание, но, тем не менее, 31–го утром, несмотря на дурную погоду, в сопровождении своей дочери и ея подруги В. М. Феоктистовой, приехавших к нему накануне, и Д. П. Маковицкаго, который его сопровождал все время, уехал на лошадях в Козельск (18 верст оттуда по Рязанско–Уральской железной дороге по направлению на Богоявленск), чтобы далее следовать в Ростов на Дону… В виду лихорадочнаго состояния Льва Николаевича решено было оставить поезд и высадиться на ближайшей большой станции. Этой станцией оказалось Астапово. (Выписка из «Протокола» за подписью врачей, «Новое Время» № 12454 12 ноября 1910 г.)

Согласно этому же протоколу Толстой был уже так слаб, что с трудом дошел до кровати. Здесь он сделал разныя распоряжения, и затем с ним произошел непродолжительный, около минуты, припадок судороги в левой руке и левой половине лица, сопровождавшийся обморочным состоянием.

По всем данным те «распоряжения», о которых упоминает рапорт врачей, включает в себя и отправку телеграммы в Оптину с вызовом старца Иосифа. Но вызов Толстым старца был скрыт Толстовцами от русской общественности. Открылось это только в 1956 году, когда на страницах «Владимирскаго Вестника» игумен Иннокентий разсказал подробно об этом. Как работающему в канцелярий, ему было известно все, что через нее проходило. Вот что он разсказывает:

«Спустя немного времени по отъезде графа из Шамордина, в Оптиной была получена телеграмма со станций Астапово с просьбой немедленно прислать к больному графу старца Иосифа. По получении телеграммы был собран совете старшей братии монастыря: настоятель — архимандрит Ксенофонт, настоятель скита, он же старец и духовник всего братства монастыря, — игумен Варсонофий, казначей — иеромонах Иннокентий, эконом — иеромонах Палладий, благочинный — иеромонах Феодот, ризничий — иеромонах Феодосий, уставщик — иеромонах Исаакий, впоследствии настоятель, иеромонах Серий, иеромонах Исаия — бывший келейник старца Амвросия, заведующей больницей, монастырский врач иеромонах Пантелеимон, письмоводитель — монах Эраст и другие. На этом совете решено было, вместо старца Иосифа, который в это время по слабости сил не мог выходить из келлии, командировать старца игумена Варсонофия в сопровождении иеромонаха Пантелеймона. Но, как известно, окружением Толстого, они не были допущены к больному, несмотря на все усилия с их стороны. Когда старца Варсонофия окружили корреспонденты газет и журналов и просили: «Ваше интервью, батюшка!», Старец им ответил: «Вот мое интервью, так и напишите: хотя он и Лев, но не мог разорвать кольца той цепи, которою сковал его сатана».

Вызов Толстым старца подтверждается и воспоминаниями служащаго Рязано–Уральской железной дороги Павлова, напечатанными в «Православной Руси» (№ 11, 1956). Он разсказывает, что на станции Астапово служил буфетчиком добрый знакомый семьи Павловых — Сергей Моревич, человек пожилой, обликом похожий на Толстого и сам ярый толстовец, организатор кружка, ездивший с этим кружком ежегодно на сенокос в Ясную Поляну. Вот слова Сергея Моревича: «Факт посещения Толстым Оптиной Пустыни и вызова старца был взрывом бомбы в толстовском кружке, который не мог выдержать этого удара и распался». Из этого вытекает, что телеграмма Толстого о вызове старца стала общеизвестной среди служащих в Астапове, а затем и среди прочих служащих–толтовцев по всей лиши железной дороги.

Не могла этого не знать и вся газетная пресса, но очевидно, левая цензура решила это замолчать, как факт, развенчивающий их божество… Присланный властями на станцию Астапово жандармский ротмистр Савицкий совсем не разобрался в обстановке, и его донесения страдают ошибками и вымыслами… Не соответствует ни облику оптинскаго старца Варсонофия, ни другим историческим данным и то, что Савицкий приписывает ему в своем рапорте.

По его словам о. Варсонофий написал письмо Александре Львовне, в котором он предупреждал, что никаких, способных волновать Толстого, разговоров о религии не будет, и что если бы он услышал от Толстого только одно слово «каюсь», то в силу своих полномочий, считал бы его отказавшимся от своего «лжеучения» и напутствовал бы его перед смертью, как православнаго. Все это неверно.

В действительности о. Варсонофий приехал именно для беседы с Толстым, на чем он и настаивал в своем письме к Александре Львовне, после того, как он получил от нея отказ в просьб допустить его к больному. Приведем его слова: «Почтительно благодарю Ваше Сиятельство за письмо ваше, в котором пишете, что воля родителя вашего и для всей семьи вашей поставляется на первом плане. Но вам, графиня, известно, что граф выражал сестре своей, а вашей тетушке, монахине матери Марии, желание видеть нас и беседовать с нами».

Беседа была необходима, потому что, «когда человек вознамерится оставить богохульное учение, и принять учение, содержимое Православной Церковью, то он обязан по правилам Православной Церкви предать анафеме лжеучение, которое он доселе содержал во вражде к Богу, в хуле на Святаго Духа, в общении с сатаной». (Еп. Игнатий Брянчанинов, т. III, стр. 85).

Таковы были взгляды о. Варсонофия на условия покаяния Толстого. Он их выразил в беседе с С. А. Нилусом, приводя слова старца Амвросия: «Как грешил на весь свет, так и каяться перед ним должен».

Как видно из этих слов, а также из приведеннаго письма, о. Варсонофий не мог и не собирался ограничиться одним словом «каюсь» в силу каких–то полномочий — очевидно Синода, — как приписывает ему Савицкий.

Что касается свидетельства Савицкаго будто о. Игумен «по секрету» сообщил ему, что он прислан Синодом, то теперь уже окончательно выяснилось, что это выдумка. По свидетельству Ксюнина в его книжке «Уход Толстого», изданной в Берлине после революции, сам о. Варсонофий в Оптиной Пустыни в 1910 г. говорил ему о неправильности утверждения многих, будто старец ездил в Астапово по распоряжению Синода. Того же мнения придерживался и писатель Бунин в своем «Освобождений Толстого»: «Приказ из Петербурга, выходить, таким образом, «выдумкой», выводите он свое заключение после разбора этого вопроса. «Но что было бы, если бы Александра Львовна допустила его (старца) к отцу?» спрашивает дальше Бунин. «Можно предположить примирение с Церковью», полагает он. Будучи вольнодумцем, Бунин все же готов разсуждать безпристрастно. Иначе толкует В. М. Маклаков: «Возрождение» (январь–февраль 1954 г.) — мотивы присутствия священника в Астапове, когда умирал Толстой. В этой статье Маклаков не останавливается перед извращением всем известных обстоятельств и событий, сопровождавших смерть Толстого. Окружение скрыло от умирающаго прибытие о. Варсонофия из боязни, что Толстой отречется от своего учения. Между тем Маклаков утверждает будто сам Толстой отказал в приеме: «Он — Толстой — не принял их» — представителей Церкви.

Ненависть к Церкви настолько ослепляет Маклакова, что он уже переходит границы здраваго смысла и своей явной ложью и клеветой желает унизите Церковь, а ея врага — толстовство реабилитировать, так как этому последнему бегство Толстого в Оптину и, в особенности, телеграмма, нанесли непоправимый удар.

«Тайна» вызова старца Толстым была крепко запечатана, и кто бы мог подумать, что через пятьдесят лет она раскроется.

Итак, пастырь добрый, истинный служитель Христов стоял у дверей Толстого в Астапове. Неудачу, постигшую его, он пережил тяжело: «О. Варсонофию всегда было трудно разсказывать об этом, он очень волновался», вспоминает его ученик — о. Василий Шустин в своих воспоминаниях.

В заключение приводим отрывок из книги Ксюнина «Уход Толстого», передающий беседу старца об этом: «Меня проводили к о. Варсонофию, ездившему в Астапово с о. Пантелеимоном, котораго сестра Толстого называла «хорошим врачем». Вот низкая калитка скита, около которой в последний раз стоял Толстой. Два раза подходил: думал войти, или не войти, Толстой, приехавший в скит за тишиной. За палисадником домик с крытой галереей, а в домике комната с низким потолком. В углу большой образ Спасителя в терновом венце. Перед образом лампада, наполняющая келлию бледным светом. О. Варсонофий, теперешний скитоначальник, глубокий старец с длинной белой бородой, с безкровным лицом и бездомными, светлыми, отрешенными от мира глазами…

«Келейник объяснил старцу зачем я приехал. Старец стоял на молитве. Он по двенадцати часов сряду стоит на коленях. Поднялся и вышел, несмотря на поздний час. «Ездил я в Астапово», говорит тихим голосом о. Варсонофий, «не допустили к Толстому. Молил врачей, родных, ничего не помогло… Железным кольцом сковало покойнаго Толстого, хотя и Лев был, но ни разорвать кольца, ни выйти из него не мог… Приезду его в Оптину мы, признаться, удивились. Гостиник пришел ко мне и говорит, что приехал Лев Николаевич Толстой и хочет повидаться со старцами. «Кто тебе сказал?» спрашиваю. «Сам сказал». Что же, если так, примем его с почтением и радостью. Иначе нельзя. Хоть Толстой был отлучен, до раз пришел в скит, иначе нельзя. У калитки стоял, а повидаться так и не пришлось. Спешно уехал… А жалко… Как я понимаю, Толстой искал выхода, мучился, чувствовал, что перед ним выростает стена». Старец Варсонофий помолчал, потом добавил: «А что из Петербурга меня посылали в Астапово, это неверно. Хотел напутствовать Толстого: ведь сам он приезжал в Оптину, никто его не тянул» (Ксюнин).

«Осень». Оптинская смута и кончина Старца

Приступая к последней главе жития старца Варсонофия — осени его жизненнаго пути, — невольно напрашивается предварите оную этими простыми стихами, написанными им еще в годы его затвора в 1902 г. Будучи человеком одаренным, он не был лишен способности писать стихи. Но только малая доля посмертнаго издания (1914 г.) находится в нашем распоряжения. Однако, применяя лирический образ багряной осени к последним грустным годам жизни старца, мы отнюдь никак не разделяем мнения автора «Оптина Пустынь» издание УМСА, чтобы якобы после кончины старца Амвросия, наступает осеннее увядание благодати старчества в Оптиной Пустыне.

Прот. Четвериков ошибается, когда говорит, что после о. Амвросия «старчество, хотя и не угасло, но не имело прежней силы и славы». Эту ошибку повторяют с его слов и современные агиографы, в том числе и проф. Игорь Смолич в своем Обширном труде на немецком языке «Russisches Moenschtum», 1953. Wurzburg.

Всю силу и полноту благодатных дарований имели и последующее старцы. К этому убеждению приходишь, хотя бы, при ознакомлений с жизнеописанием старца Иосифа, непосредственнаго ученика и преемника о. Амвросия, Всею полнотою «славы» и незыблемаго авторитета пользовались среди верующих также и другие старцы, например, о. Варсонофий, котораго почти замолчали наши агиографы, также о. Нектарий. Уменьшились не «сила и слава» старцев, а число верующих. Возникновение оптинской смуты берет начало с далеких времен, а именно с момента кончины великаго старца о. Амвросия.

Калужский еп. Виталий был враждебно настроен по отношении к покойному старцу Амвросию из за своего непонимания сущности старчества. Как было сказано, он намеревался вывести насильно из Шамордина о. Амвросия, который там отдавал свои последния силы на созидание этой обители. И застал старца в гробу.

Такое непонимание постигло и старца о. Анатолия. Это было делом «ревностных» лиц из мирян, которыя опасались за судьбу о. Иосифа. Действительно, в эту минуту положение о. Иосифа не имело той твердой почвы под ногами, подобно той, какой пользовался о. Амвросий, несмотря на то, что считался по болезни «на покое». Его «начальник» о. Анатолий с благоговением стоял перед ним на коленях и считал себя его учеником. Теперь же отношение к о. Иосифу во многом зависело от о. Анатолия — начальника скита.

Тихий, смиренный, скромный о. Иосиф казался своим защитникам неспособным сам себя отстаивать. В его жизнеописании указано, что еще при жизни старца Амвросия в бытность его в Шамордине «прошел слух» будто о. Иосифа хотят выселите из хибарки о. Амвросия. Ему советовали поехать жаловаться старцу. Однако, о. Иосиф отнесся к этим «слухам» безстрастно. Эти советы и были началом последующих интриг против скитоначальника о. Анатолия.

Когда же скончался о. Амвросий, эти защитники о. Иосифа нашли способ возстановить епархиальнаго архиерея против о. Анатолия. Из за того же непонимания природы старчества, еп. Виталий не мог судить о духовности о. Анатолия и испытывать к нему уважение подобно еп. Игнатию Брянчанинову, беседовавшему с ним об умно-сердечной молитве. Он поверил клевете и отстранил о. Анатолия от старчествования в Шамордине и даже запретил ему въезд в обитель.

Батюшка о. Анатолий очень тяжело переживал это запрещение. Выедет, бывало, на большую дорогу до того места, откуда видна Шамординская обитель и велит кучеру остановиться, посмотрите в ту сторону, слезы потекут из глаз и велит ехать обратно. О. Анатолий преставился вскоре после о. Амвросия (1894).

Когда старца Анатолия не стало, положение его ближайших учеников оказалось нелегким. О. Варсонофий ушел в затвор. В течение десяти лет он занимался изучением святоотеческой литературы и молитвой Иисусовой. В это время его духовником был о. Нектарий, который, также, как и он, в свое время был духовным сыном старца Анатолия. Об этом о. Нектарий свидетельствует сам в жизнеописании о. Амвросия (Москва. 1900. стр. 134). Между ним и о. Варсонофием сохранилась близость до конца жизни.

Когда началась японская война о. Варсонофий был отправлен на фронт в качестве священника при лазарете имени преп. Серафима. Как довелось слышать, в скиту опасались этого умнаго, образованнаго и способнаго быть властным, человека. Другой ученик о. Анатолия, о. Венедикт, из белаго духовенства, был назначен настоятелем Боровскаго монастыря.

Сохранилось в «Прибавлении к Церковным Ведомостям» «Письмо Оптинскаго иеромонаха Варсонофия с Дальняго Востока на имя преосвященнаго Вениамина, епископа Калужскаго»:

«Охраняемые Божественною благодатию и покрываемые вашими святительскими молитвами и архипастырским благословением, все мы, пятеро калужских иеромонахов, благополучно прибыли 1–го мая в город Харбин, и ожидаем указаний о дальнейшем нашем назначении из главной квартиры в Ляояне.

«В Москве мы все явились к г. Прокурору Московской Синодальной конторы, и, получивши деньги на путевые расходы, а также и документы, выехали из Москвы 13 апреля. Каждому из нас выдан был ящик с церковною утварью и облачением — походныя церкви. Выдали также святые антиминсы, миро и освященный елей.

«Нас разместили в вагоне второго класса, и разрешили иметь при себе ящики с ризницами, ибо мы заявили, что признаем неудобным помещать их в багаже.

«В пути нигде не останавливались, следуя таким образом безостановочно с 13 апреля по 2 мая, — 19 суток. Только пришлось переждать несколько часов при переправе чрез озеро Байкал — на пароходах. Там мы встретили министра путей сообщений, князя Хилкова, временно проживающаго в Иркутске. 25 апреля наш поезд повстречался с другим, на котором отправляли в Россию пленных японцев, в числе 182 нижних чинов и 18 офицеров. Видели их мы только на ходу, в окна вагонов. Почти одновременно следовал с нами воинский поезд с Сибирскими казаками. Нам сказали, что за ними следуют Оренбургские и Уральские казаки, в числе 8 полков и 2–х конно–артиллерийских батарей (две дивизии). Донесся слух о первом нашем сражений на реке Ялу.

«28 апреля прибыли в Манчжурию. На границе станция, и называется также Манчжурия. Здесь также встретили задержку, совершалась пересадка. В первый раз мы увидели китайцев. Это все — рабочие. С русскими китайцы живут мирно, и русские им нравятся. От станций Манчжурия дорога, на всем протяжении ея до города Харбина, 85 верст, уже охраняется войсками, — разъезжают конные солдаты и казаки. Незадолго до нас, изловили японцев, которые хотели взорвать туннель железной дороги у Хингана, во время хода поезда в 40 вагонов с войсками. Бог спас, — взрыв последовал после проследования поезда. Всех их судили военным судом и повесили в Ляояне. На станций Манчжурия обрадовала нас весточка о удачном нападении на японцев генерала Ренненкампфа с двумя полками казаков, при чем японцы понесли страшныя потери (7 т.).

«Первый китайский город на пути нашем был Хайлар; но мы его не видели, ибо поезд стоял часа два, не более, а до города было — 7 верст. Около него строится русский город, — пока небольшое селение. Все китайския власти остались в городе, и до сих пор там живет губернатор (дзянь–дзюнь). Но войска все выведены внутрь Китая.

«Утешил нас вид русских церквей на станциях сибирской железной дороги. Кругом пустыня. Но вот — церковь, и вокруг нея группируется несколько, десятка два–три, домиков. Это Русь святая в маленьком виде. И светло и отрадно становится на душе. В Харбине, с вокзала, мы все проехали в здание Краснаго Креста, где нас приютили и оказали радушный прием. Разместили в номерах и согласились давать рыбную и молочную пищу. Жизнь в Харбине вообще не дорога. Рыбы в изобилий, но только дорога. Русский Харбин расширяется и его можно сравните с любым небольшим уездным городом. есть в нем — три церкви, деревянныя, служба совершается ежедневно».

Когда же, по окончании войны, о. Варсонофий вернулся обратно в Оптину Пустынь, о. Иосиф уже настолько состарился и ослабел, что управлять внешними делами скита был уже не в состоянии. К тому же, некоторые люди делали злоупотребления, пользуясь его добротой и мягкостью, и на скиту оказались долги. От Синода была прислана ревизия. Он подал на покой, зная, что того желают епархиальныя власти. А на его место скитоначальником был назначен о. Варсонофий, возведенный в сан игумена.

Но какой мудростью должны были бы обладать духовныя чада о. Иосифа, чтобы взглянуть на эту перемену безпристрастным оком? Ведь о. Иосиф был столпом старчества, непосредственным преемником и учеником о. Амвросия, продолжателем традиции великих старцев. А о. Варсонофий, поступивший уже после кончины о. Амвросия, казался им человеком пришлым, чужим. Почувствовали себя обиженными за своего старца и Шамординския сестры, хотя о. Иосиф продолжал старчествовать и руководить ими. В Оптиной снова стало два старца… Понятно, что при создавшемся положении у о. Варсонофия со многими из старшей братии были лишь официальныя отношения, как было с о. Илиодором, которому он дал «на дорогу» горсть леденцов в день  его смерти.

Между тем новый скитоначальник твердой и властной рукой возстановил порядок в скиту: он внес в его казну 60 тысяч рублей личнаго своего капитала, уплатил долги, ремонтировал скит, обновил ризницу, устроил библиотеку. Твердым своим прямолинейным характером, не допускавшим ни малейшей уступки духу времени, он со строгостью умел соедините и нежно–любовное отношение к скитской братии, был полон о них забот. Он не стеснялся смирять, когда это требовалось. Но к кающимся о. Варсонофий был милостив и говорил, что тех, кто не хочет спасаться по доброй воле, тех надо спасать силой и силу эту применять умел. И многие из числа братии, не говоря о тех, которые поступили уже во время его управления, были всецело под его влиянием, испытав на себе всю пользу от его мудраго, благодатнаго руководства. В Шамордино, куда поступали его духовныя дочки, им приходилось смиряться перед Иосифовскими «дочками», которыя имели над ними старшинство.

Особенно много занимался о. Варсонофий с интеллигентной молодежью, посещавшей Оптину Пустынь, и был единственным старцем оптинскаго скитскаго братства. До сих пор дело ограничивалось только натянутыми отношениями между Варсонофиевскими и Иосифовскими учениками и ученицами. У коренных оптинцев все же царил в конце концов дух смирения, да и влияние оптинских духовников о. о. Анатолия (Потапова), Феодосия и Нектария, употреблявших все силы для поддержания мира, делало свое дело. Например, когда о. Варсонофий опасно заболел и послал к о. Иосифу просить благословения на принятие схимы, в этот момент в келлии о. Иосифа оказался его духовник о. Нектарий, который и настоял на том, чтобы это благословение было дано.

Много было у о. Варсонофия неприятностей после кончины о. Иосифа. Разныя лица предъявляли свои претензии, кто относительно своих процентных бумаг, кто — вещей, якобы оставленных на хранение у о. Иосифа и т. п. Были и личныя обиды на о. Варсонофия. Напр, в скиту скончался о. Даниил (Болотов), родной брат Шамординской игумении Софии (Шамординския сестры звали его «Дядюшкой»). Он много потрудился в деле христианской проповеди среди интеллигенций. С целью проповеди его часто отпускали из монастыря в мир. Перед смертью он хотел принять схиму. Но о. Варсонофий указал ему несовместимость его апостольскаго подвига с обетами схимы, требующими полнаго отречения от мира. Он спросил его согласен ли он отказаться от своей апостольской проповеди в случае выздоровления. Подумав, о. Даниил отказался от схимы и так скончался простым иеромонахом. Родственники его не могли простить этого о. Варсонофию.

Между тем подземная работа врага рода человеческаго не ослабевала. Им подготовлялась катастрофа. С целью добиться упразднения старчества и закрытия скита, новые монахи являлись из упадочнаго пред–революционнаго мира. Им дела не было ни до о. Варсонофия, ни до о. Иосифа. Им нужно было свергнуть существующую власть и захватить в свои руки начальственныя должности.

Такими людьми оказались иеромонах Патрикий и монах Георгий. Они затеяли бунт, вещь доселе неслыханную в Оптиной Пустыни. Конечно, это была лишь небольшая горсточка братий. (В Оптиной Пустыни до войны было 300 человек братий). Настоятель архимандрит Ксенофонт, строгий монах, но несколько слабый в управлении, послал за скитоначальником о. Варсонофием, который сразу усмирил бунт, умиротворил братию и настоял на удалеши из обители зачинщиков бунта. Последние не сложили оружия и подали жалобу в Синод и одновременно донос на о. Ксенофонта, будто он неправильно ведет лесное хозяйство. Их жалоба и донос нашли в Синод благоприятную почву. Уже давно находились люди недовольные о. Варсонофием пока некая Мария Михайловна Булгак, рожденная Бартенева, начальница Гродненской гимназий и крайне–правая политическая деятельница не произвела того взрыва, который был причиной отъезда о. Варсонофия из Оптиной Пустыни.

Произошло это так. Сначала эта особа проявила обожание к о. Варсонофию. Она обещала завещать скиту Оптиной Пустыни свой капитал в сто тысяч рублей (М. М. Булгак оставила свой капитал на содержание и пропитание своих двух собак, о чем, как о курьезе, было написано в газете «Новое Время»). Но на этом основании она решила, что ей дозволено распоряжаться в скиту. Произошел конфликта и Мария Михайловна возненавидела о. Варсонофия. Одно время она собиралась поступить в Шамординскую обитель. Узнав об этом, о. Варсонофий покачал головой и сказал: «Ох! и набулгачит же там Булгак!» Желая отомстить о. Варсонофию, Булгак явилась в политический петербургский салон графини Игнатьевой, где можно было встретить епископов членов Синода, и выложила там весь багаж, привезенный из Оптиной клевет и сплетен. Проверять слухи поехала в Оптину Пустынь сама гр. Игнатьева. Она сделала визит настоятелю о. Ксенофонту и заявила, что также сделает визит и о. Варсонофию, но как скитоначальнику, а не как к старцу. О. Варсонофий попросил М. Н. Максимович, супругу варшавскаго генерал–губернатора, присутствовате при приеме графини. Последняя почти безвыездно жила в Оптиной Пустыни и была тихая и смиренная старушка. Она вела разговор с графиней, а о. Варсонофий молчал. Вернувшись в Петербург графиня доложила членам Синода, посещавщим ея салон, что в келье скитоначальника стояли цветы и что чай разливала дама.

В результате всех этих жал об и слухов, Святейший Синод назначил ревизию. Для ведения следствия был назначен Епископ Серафим Чичагов. Он прибыл в Оптину пустынь под 1–ое января 1911 г. и после всенощнаго бдения выступил для произнесения проповеди. Он начал с того, что монахи бывают послушными и непослушными. Все ожидали, что речь коснется удаленных за бунтарство монахов, их своеволия и непокорности. Но каково было всеобщее горестное изумление, когда он начал громить и поносить о.о. настоятеля и скитоначальника, двух старцев, склонивших перед ним свои убеленныя головы и поддерживавших его под руки. «Какой ты старец?» крикнул епископ на о. Варсонофия. Смиренный о. игумен ответил кротко: «Я не самовольно старчествую, Владыко, меня Синод назначил». Народ, свидетель этого, покидал собор возмущенный и взволнованный.

На другой день  епископ Серафим собрал братию и поставил вопрос о принятии обратно, удаленных за бунт монахов. О. архим. Ксенофонт соглашался их принять, «если покаятся». Но старец о. Варсонофий отнесся отрицательно, говоря, что он не верите в их покаяние. Но монастырская братия, видя, что обратный прием этих бунтовщиков епископу желателен, стали давать со страху ответы уклончиво. К сожалению, столпы оптинские, о.о. иеромонахи Анатолий, Нектарий и Феодосий отсутствовали… Смутьяны были не только приняты, но даже один из них был сделан казначеем.

После этого твердая и непоколебимая жизнь в Оптиной Пустыни была нарушена. Старец о. Варсонофий был назначен настоятелем монастыря в Голутвине. Мирянам, жившим вокруг обители, было предложено выехать и пребывание богомольцев было ограничено 10–ю днями. Был даже поднят вопрос о закрытий скита и о прекращений в Оптиной Пустыни старчества. К счастью это не было исполнено. Отец Архим. Ксенофонт оправдался от обвинений, но вскоре умер от пережитых огорчений. Его заместителем стал о. Исаакий Второй. Скитоначальником был назначен о. Феодосий, духовный сын старца Варсонофия. С ним вместе старчествовали в скиту о. Нектарий и бывший келейник старца Амвросия, о. Анатолий (Потапов). Между тремя старцами царило братолюбие и согласие. Но отголосок смуты между братии не был изжить до конца существования Оптиной Пустыни.

О судьбе старца Варсонофия, о возведении его в сан архимандрита и назначении в заброшенный Голутвинский монастырь, подробно разсказывает о. В. Шустин: «О. Варсонофий должен был покинуть скит… Я, как раз к этому времени приехал в Оптину. Батюшка встретил меня с радостью, поведал мне о своих обстоятельствах, и разсказал, как, накануне, дьявол ополчился, не только на его имя, но и на его жизнь.

«Приехал сюда один офицер и стал требовать от меня записку в том, что я согласен на его брак с одной девушкой, очень религиозной, но мне незнакомой. Он хотел обманом жениться. Я категорически отказался дать такую записку. Даже надписать св. Евангелие. Тогда тот начал кричать на меня, наконец выхватил шашку из ножен и стал ею размахивать, наступая на меня, а я, говорит батюшка — скрестив руки, стою перед ним. Он махал, махал, но никак не мог меня задеть. С ругательством, вложил шашку в ножны и побежал, но в безумии своем не мог найти выход из скита. Встретив одного монаха, он велел вывести его из скита и проводить до гостиницы; тот сказал, что не имеет права выходить без благословения старца. Тогда офицер выхватил револьвер и заставил его идти с ним. Конечно, я мог бы возбудите дело против него, я знаю какого он полка, и мог бы написать в офицерский суд, но это не наше дело, это не монашеское дело, мы должны сказать: да будет воля Божия.

Потом батюшка сказал: пойди в келлию отца Нектария и скажи, что я прислал тебя.

В день  отъезда, батюшка служил в скиту литургию и затем прощался с братией у себя. Прощание было трогательное, почти всем он кланялся в ноги, а некоторым поклонившись не хотел и вставать. Много было слез. В три часа, совершил напутственный молебен и отправился на вокзал: вещей у него было — один маленький ручной саквояжик. Погода была отчаянная, поднялась страшная вьюга с мокрым снегом. Прямым путем на вокзал нельзя было ехать, т. к. река Жиздра разлилась. С большой опасностью, перебрались мы через реку. С батюшкой до вокзала провожать на маленьком пароме поехал его духовник и о. Нектарий. Я ехал вместе с духовником батюшки, о. Феодосием. Он был поражен смирением отца Варсонофия, и всю дорогу умилялся. Ехали мы до вокзала, вместо обычнаго часа, три с половиною часа. Дорогою батюшка совсем окоченел. Благодарение Богу, что поезд опоздал и батюшка мог согреться чаем. Билеты по распоряжению батюшки были взяты третьяго класса. Но при пересадке, я уговорился с обер-кондуктором и не дал батюшке войти в третий класс, и вместе с двумя келейниками поместились мы в купе 2–го класса. Дорогой батюшка почти не спал, но при этом почти не говорил ничего. По приезде в Москву, батюшка направился на подворье, в котором жил епископ Анастасий (Впоследствии Митрополит, Первоиерарх Русской Зарубежной Церкви). При встрече с епископом, батюшка поклонился ему в ноги. В этом подворье, батюшка прожил шесть–сем дней, пока епископ не возвел его в сан архимандрита.

Я жил в Москве у своих родных, и каждый день  приходил к батюшке. Вместе с ним и келейниками мы обошли и приложились ко всем святыням города Москвы. Однажды, возвращаясь от часовенки св. Пантелеймона, батюшка шел впереди, а я сзади. Вдруг меня останавливает одна незнакомая барышня, очень хорошо одетая, и спрашивает, не отец ли это Варсонофий. Я сказал, да; она была удивлена, как батюшка мог очутиться в Москве. Я, в кратких словах, разсказал ей, как это случилось. Она забежала вперед и приняла от него благословение и затем проводила до квартиры. Тут, возле ворот батюшка велел ей подождать, сам же вошел в столовую, выбрал лучший апельсин и велел мне отнести барышне, но прежде спросил меня: «Кто эта барышня»? Я ответил, что не знаю. Но батюшка сказал: — ты должен это знать, отнеси апельсин и проводи ее домой. Я вышел из ворот, передал апельсин, и желание батюшки. Она меня спросила, где я живу.

Ну, сказала она, это и мне по дороге. Сели мы в один трамвай, он довез меня до моего места, а она поехала дальше. При прощании дала мне номер телефона, и просила сообщите ей, когда батюшку будут возводите в сан архимандрита. Я обещал ей все это сделать, и в точности исполнил. Она была в церкви и просила меня передать батюшке фрукты. На следующий день, батюшка поехал на новое место служения в город Коломну, в Голутвин монастырь.

Когда подъезжали к Коломне, то из окон вагона был виден монастырь. И батюшка, смотря на монастырь, перекрестившись, сказал: вот здесь мое место упокоения, мне не долго осталось жить, т. к. приходится нести последния испытания. Исполняется последняя заповедь блаженства: «Блажены вы есте, егда поносят вам и изженут и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради». При этих словах что то острое кольнуло в сердце, и стало тяжело; но батюшка смотрел бодро. На вокзале были уже монастырския лошади. Нас встретил эконом монастыря с золотым наперстным крестом. Он сел с батюшкой, а я в следующий тарантас с батюшкиным келейником. Еще было далеко до монастыря, как там уже начали перезванивать во все колокола. Батюшка сразу пошел в церковь. Тут собралась вся братия. После молебна, батюшка приветствовал всех и пошел осматривать помещение. При осмотре он везде нашел упущения, и даже разорение. Гостиница была не устроена. «Что же мне делать», говорит батюшка, «где же я помещу приезжающих богомольцев?» И вот он велел мне и келейникам ехать в город и купить кроватей, материала для матрацов и подушек, и сшить их. Денег, говорит батюшка, у меня нет, но найдутся добрые люди, поезжайте. И вот — дивное дело. Мне, человеку в студенческой форме, дают и кровати и материал без всякаго разговора, с полной готовностью, и без копейки денег. Правда, был со мной келейник батюшкин, но его и меня никто не знал. По приезде в монастырь, я принялся шить матрацы и набивать их волосом и работал целый день. Так как гостиница была неустроена, то я помещался в квартире батюшки. Батюшка сам был вместо будильника: в 12 1/2 ч. ночи он приходил, и будил меня и заставлял вместе с келейником читать полунощницу и монашеския правила. Это продолжалось часа два. Потом я опять ложился. Но в 5 1/2 часов батюшка опять меня будил, чтобы я собирался с ним вместе к ранней обедне. Так продолжалось около недели. В первое время было очень много работы и я исполнял роль келейника, убирал комнаты, проветривал. Большия реформы произвел батюшка и во внутреннем строении монастыря. Установил обязательное посещение церковных служб, и сам являлся примером. Раньше, и в трапезную не все ходили, а иеромонахи и не заглядывали. Имели при келлиях свои кухни. Эконом, так имел повара. Батюшка запретил готовить что либо на дому, и должны были все есть общую пищу и в определенное время. Когда батюшка пришел по звонку в трапезную все простые монахи удивились, что он так близок к ним. Пища была невозможная. Щи были из прелой капусты и рыбы с запахом. Эконом не пришел в трапезную, но батюшка послал за ним послушника и заставил его есть обед из тех продуктов, которые тот покупал. Эконом отворачивался, а батюшка его уличал. Недаром эконом носил шелковыя рясы, и в его комнате можно было увидеть золотых рыбок. «Как можно, говорил батюшка, давать такую пищу, такую заразу»… Сразу весь дух монастыря переменился. Батюшка позаботился об одежде и пище монахов, и монахи, увидя такое отеческое отношение настоятеля, не чуждались его, но приходили с любовью и доверием открывали ему свои души; а он начал их врачевать. Был там один алкоголик иеродиакон; благодаря любви и стараниям батюшки, он умер, как великий христианин. Батюшка своим смирением его возродил. И вообще через два месяца монастырь стал неузнаваем. Много рабочих из Коломенскаго завода стали приходить к батюшке искать утешения. Собирались открыть при монастыре школу обучать детей рабочих христианской жизни. Но не суждено было этому осуществиться. Меня одолевали все разныя болезни.

В начале 1913 года приехал я в Голутвин с больным горлом.

Батюшка посмотрел на меня и говорит: жениться тебе надо и пройдут все твои болезни. Я посмотрел на него удивленно. Я совсем не думал о женитьбе. есть у тебя невеста? спросил он. «Нет, Батюшка». «Ну, так вот я тебе посватаю одну девушку, чудную. Она в монастырь собирается. Ты видел ее, должно быть. Она так смиренно в темном платочке ходить. Нужно, чтобы она в миру жила и воспитывала благочестивых и честных людей… Нравится ли она тебе? ведь ты с ней виделся в Москве.

— «Да, батюшка, она мне в Москве понравилась, а здесь я ее не узнал!» — «Подвигом постным она себя изнурила. И вот я решил так: завтра утром, за ранней обедней, я буду молиться о вас перед жертвенником, и — что Господь мне откроет. Если угодно Ему мое желание, то я призову ее на клирос, и поговорю с ней относительно тебя и ея самой, а пока ничего не буду говорить» … Такое решение батюшки меня ошеломило, и я взволнованный ушел к себе в гостиницу, намереваясь на следующий день  сходить к ранней обедне. Велел гостинику разбудите меня вовремя. Когда стали благовестить, тот постучал ко мне. Я вскочил, скорее начал одеваться… И что–же? Мне казалось, что я оделся тотчас же, и пошел в церковь. Подхожу к церковным дверям, а те заперты. Спрашиваю перваго монаха, почему церковь заперта. Потому, говорит, что служба отошла. А который час сейчас? Одиннадцать часов! Как? я сейчас только одевался к ранней обедне! Я чуть с ума не сошел, потерял чувство времени, и тотчас же побежал к батюшке. Я мог входить к нему во всякое время. Келейник впустил меня и сказал, что батюшка сейчас отдыхает, но скоро выйдет. Я сел в приемной и волнуюсь, не знаю как. Спустя минуте двадцать вышел батюшка. Помолился, благословил меня и посадил рядом. Я с испугом говорю батюшке, что потерял чувство времени. Уснул–ли я, потерял ли я сознание, никак понять не мог. А батюшка и говорит: «так и должно быть, в таких вещах, любопытствовать нельзя», и начал мне разсказывать про Серафима Саровскаго. Я волнуюсь, хочу узнать результат, беседовал ли он с этой девушкой, а он испытующе посмотрит на меня, и продолжает говорить про Серафима Саровскаго. «Пришел к преп. Серафиму один молодой человек, и просит благословения у преподобнаго на брак с девушкой, которая осталась в деревне… А преподобный Серафим говорит: твоя невеста здесь в монастыре, ты ее встретишь при входе в гостиницу. Тот был удивлен, и говорит, что ее здесь нет. — Твоя невеста сделалась невестой Христовой, а ты женишься на другой. Придя в гостиницу, он, действительно, встретился с одной девушкой, которая пристально на него посмотрела. Войдя в комнату, он нашел на столе письмо, где сообщали, что невеста его нервно заболела и умерла. Он побежал к преп. Серафиму и со слезами поведал свое горе. И батюшка устроил новый брак. — Вот как воля Божия исполняется. Теперь я скажу относительно тебя: как я говорил, я молился перед жертвенником, и после обедни позвал А. С. на клирос. Я охарактеризовал ей тебя, сказал, что я ручаюсь за тебя и хочу вас обоих познакомите ближе. Она и слышать не хочет о замужестве, я ее долго убеждал и предупреждал, что в монастыре она погибнет. Тогда она смирилась и сказала: Ваша воля, батюшка, вы знаете лучше. Я ей назначил час свидания в приемный час, в три часа, так же и тебе заповедаю придти в три часа».

Пошел я к себе в гостиницу, и, при входе, столкнулся с А. С. Она сразу вся покраснела, наклонила голову и прошла мимо меня; и сейчас же вспомнились мне слова батюшки, как бы от преп. Серафима: «а, при входе в гостиницу, ты встретишь свою невесту». — И вот оно так сбывалось. И для чего она, думаю я, пошла в гостиницу (ибо она жила в поселках близ монастыря). Оказалось, что, как раз, и ея брат со своей невестой приехал просить у батюшки благословения.

В три часа, я пошел в батюшкину приемную. Народу собралось там довольно много. Я сел подальше, в уголок. Пришла и будущая моя невеста с братом, и сели далеко от меня. Посредине стояла женщина с юношей лет 17–ти. С большой печалью на лице, она ожидала батюшку. Наконец, батюшка показался в дверях. Прежде всего, как он имел обыкновение делать, подошел к образу, помолился, а потом стал всех обходить и благословлять. Благословил меня, по очереди, и пошел дальше. Тут, женщина, которая стояла посреди комнаты, бросилась к батюшке со словами: «батюшка помолитесь! Измучилась я со своим сыном, излечила на него все состояние, а он все остается глухо–немым, и так сделалось с ним с 12–ти лет». Батюшка благословил, посмотрел на него и говорит: «Согрешил он одним великим грехом, и ему покаяться и говеть нужно, и снова он будет слышать и говорить». Мать даже огорчилась тут за сына, — как, ведь он примерный мальчик, мог ли он согрешить в 12 лет! Батюшка обратился к юноше и спросил: «ты помнишь, что ты сделал?» Тот, в недоумении, качал головой. «Да ведь он, батюшка, не слышит», говорит мать. «Да, тебя не слышит, а меня слышит». Тогда батюшка наклонился и шепнул ему что то на ухо, и у него широко раскрылись глаза, — он вспомнил. Через неделю юноша был здоров.

После разговора с женщиной, батюшка подошел ко мне, взял меня за руку и повел, подошел к моей невесте, взял ее другой рукой и повел обоих в исповедальню. Она очень стеснялась, а он ее подбадривал. Брат ея глазам своим не верил. (Он знал, что она безповоротно собралась в монастырь). Поставил нас батюшка перед аналоем, соединил наши руки, покрыл епитрахилью своей, и стал про себя молиться. Потом он обернулся к нам и сказал: «вот вам мое желание, познакомьтесь поближе, и если вы друг другу подойдете, то Бог да благословите ваий брак»; и затем, обратившись к моей невесте сказал: «а тебе заповедаю, каждый день  в 5 часов приходить к В. В. и угощать его чаем. И вы открывайте души свои друг другу». Потом он нас отпустил, призвал ея брата, который в этот же день  уезжал обратно в Москву.

День, в который совершился этот сговор, был для меня замечателен. Это был день  смерти моей родной матери 1 февраля. Ровно за год до этого, я был в Оптиной и сказал батюшке, что сегодня день  смерти моей матери. Он встал тогда перед образом и начал молиться. Потом, повернувшись ко мне, говорит: «смотри, как она кивает головой, и как благодарит за то, что ея сын не забыл ея, а вспомнил и помолился. Ты видишь ея радость?» «Батюшка, я ничего не вижу», — а батюшка смотрит на образ, и будто разговаривает. Так вот, прошел год после этого случая и опять у меня было событие. Безусловно тут было и благословение матери.

В продолжение нескольких дней Ан. Серг. приходила ко мне в 5 ч. Беседуя друг с другом, мы срослись душой. Беседа продолжалась до 10 ч. вечера и я ее провожал домой. Каждый день  мы сообщали батюшке о своей беседе, а он мне говорит: «как у меня душа радуется, что так случилось. Но надо все таки тебе познакомиться с ея родителями. Там будет скоро свадьба у брата Ан. Серг., пускай они пришлют тебе приглашение». Потом батюшка велел отвези ее в Москву, и, после свадьбы брата, съездить вместе с нею к преподобному Серию в Троице–Сергиевскую лавру. Батюшка очень почитал преподобнаго Серия (И земная жизнь о. Варсонофия закончилась в обители, основанной Преподобным).

Я исполнил батюшкино желание, отвез свою невесту в Москву, и по пол учении приглашения приехал на свадьбу… После этого я каждую неделю стал ездите из Петербурга в Москву. Наша помолвка была объявлена.

Мы побывали, с невестой, в Троице–Сергиевской лавре. И тут, во время молебна, так близко чувствовалось присутствие живого преп. Сергия, что меня охватила жуть. То же самое особое единение. Недаром батюшка направил нас сюда. Настроение было мое радостное. Вдруг, получаю телеграмму в Петербург, что батюшка очень серьезно заболел. Я тотчас же бросил дела, выехал в Голутвин. Батюшка был плох. Он лежал на кровати; при моем приходе сел, и меня посадил рядом с собой, обняв рукой. С большим интересом он начал меня разспрашивать о приготовлениях к свадьбе. «А были ли у преподобнаго Сергия?» Да, батюшка, были, и я ощущал трепет. «Ну, теперь, значит, все благословено, и вот через три дня, на Благовещение, пускай будет у вас обручение, а на красной горке свадьба, в Петербурге. А после свадьбы первый визит ко мне». Тут он задумался, видимо чувствуя скорое приближение смерти… И начал говорить о благодати старчества… «Старцев называют прозорливцами, указывая тем, что они могут видеть будущее: да, великая благодать дается старчеству, — это  д а р   р а з с у ж д е н и я. Это есть наивеличайший дар, даваемый Богом человеку. У них, кроме физических очей, имеются еще очи духовныя, перед которыми открывается душа человеческая. Прежде чем человек подумает, прежде чем возникла у него мысль, они видят ее духовными очами, даже видят причину возникновения такой мысли. И от них не сокрыто ничего. Ты живешь в Петербург, и думаешь, что я не вижу тебя. Когда я захочу, я увижу все, что ты делаешь и думаешь… Когда у тебя будут дети, учи их музыке. Но, конечно, настоящей музыке, ангельской, а не танцам и песням. Музыка способствует развитию восприятия духовной жизни. Душа утончается. Она начинает понимать и духовную музыку. Вот у нас в церкви читают шестопсалмие, и люди часто выходят, на это время, из церкви. А ведь не понимают и не чувствуют они, что шестопсалмие есть духовная симфония, жизнь души, которая захватываете всю душу, и даете ей высочайшее наслаждение. Не понимают люди этого. Сердце их каменно. Но музыка помогаете почувствовать всю красоту шестопсалмия». Тут батюшка опять задумался. «И вот как я рад, что пристроил тебя. Да поможет вам Господь и да укрепит вас. Болезнь моя мешаете мне очень»… Я видел, что батюшка очень устал, пожелал ему здоровья, и попросил благословения на отъезд.

Я не знал, что он так близок к смерти, и думал, что он еще поправится, а его через шесть дней не стало. Только я успел, после обручения, вернуться в Петербург, как поехал обратно на похороны батюшки. Все наше свадебное радостное настроение разстроилось. Стоял батюшка в храме восемь дней. Он заповедал, пока не появится запах тления не хоронить его. Отпевал его еп. Анастасий, который поклонился перед гробом в землю и заплакал, что земля лишилась мудраго наставника. Вместе с епископом плакал и весь храм. После отпевания, батюшку повезли на похороны в Оптину Пустынь. Желание батюшки исполнилось. Прах его упокоился в Оптиной Пустынь. Я проводил батюшку только до Москвы; мне надо было держать экзамен, и я отправился в Петербург. На красной горке, по завещанию батюшки, состоялась наша свадьба. По случаю траура о батюшке никаких танцев не было и в тот же день, вечером, я с женой отправились в Оптину, на могилу батюшки, отдать ему первый свадебный визите.

Приехав в Оптину, мы отслужили панихиду, поплакали, погоревали, и спрашиваем служившаго иеромонаха: кто теперь старчествует? «О. Нектарий», ответил тот. Тут-то я и понял, почему о. Варсонофий, покидая скит, послал меня к о. Нектарию: чтобы я с ним познакомился поближе; — он уже заранее указал мне, кто должен мною руководить после его смерти».

На этом заканчиваются записки о. Василия, касающиеся Старца Варсонофия. Духовная связь их продолжалась и продолжается, как мы увидим ниже.

Итак, угас великий старец И упокоился в своей любимой Оптиной пустыни. Когда–то, восхищаясь Оптиной, он писал:

… Наследие веков темный бор По сторонам ея раскинулся дремучий; В нем тишина, безмолвию простор, Свобода полная для чувств святых и дум; Лишь слышен там порой деревьев шум, Когда вершины их колеблет ветр летучий. Ясней здесь небеса и чище их лазурь … Мирской ярем нося, и скорбный совершая Средь мрака и стремнин тернистый жизни путь, Сподобился я видеть отблеск рая.

Глава 15. Старец Феодосий (+1920)

Из книги «Немноголетний старец» архим. Антония (Медведева), ныне архиеп. Сан–Францисскаго и Западно–американскаго, мы узнаем некоторыя черты из жизни о. Феодосия: «… про него разсказывали, что он, любя читать акафист Божией Матери, желал знать его наизусть. И когда скончался его наставник, старец Феодосий, завернувшись в его одеяло, вдруг стал читать на память Богородичный акафист, получив этот дар, как Елисей с милотью Илииною». Из той же книги мы узнаем, что о. Варсонофий в день  своего ухода в монастырь был произведен в генералы. Кроме того, там говорится о даре, который был присущ о. Варсонофию — это дар исповедывать «так, что ни одна душа не отходила от него, не открывшись ему вполне, не оставив чего–либо невыясненным по недоумению высказаться, или по забывчивости». Это мы выше показали на примере нескольких лиц. То был дар необычайной прозорливости.

Несколько кратких черт из жизни о. Феодосия, мы почерпаем из устных разсказов шамординской монахини м. Александры Гурко, как, например, о вере о. Феодосия в святость его покойнаго старца: Собрался он как–то раз в Калугу по делам к архиерею. Второпях он не обратил внимание на рясу, которую ему подал его келейник и тот уже в пути сознался, что подал ему рваную рясу. О. Феодосий не только не огорчился, но даже обрадовался: ряса принадлежала его старцу и о.

Феодосий счел этот случай за доброе предзнаменование. И действительно, дело его окончилось так, как он хотел.

О. Феодосий, будучи духовным сыном о. Варсонофия был его же духовником. Однажды приходит о. Феодосий к старцу: «Батюшка, вот к вам ваий сынок пришел!» — «Какой он мне сынок», возразил, улыбаясь старец, «мы с ним ровня». Улыбнулся и сам о. Феодосий. Оба они знали, что он был именно «сынком» и относился к старцу с младенческим смирением. После кончины о. Варсонофий являлся многим из живших в скиту монахам. О. Феодосий сильно огорчался, что неудостоин был такого видения. Однажды он прилег на койку днем во время послеобеденнаго отдыха и вдруг увидел, что прямо против него сидит покойный старец и пристально на него смотрит. О.Феодосий не мог пошевельнуться от чувства благоговейной радости. Видение продолжалось довольно долго и оставило надолго в келлии ощущение благодати, которое сопровождало чудесное видение.

Подобно своему старцу, о. Феодосий обладал редким даром разсуждения. Также, как и он, о. Феодосий отдавал много времени интеллигентной молодежи. И. М. Концевич присутствовал при том, как о. Феодосий поучал молодых художников, наставляя их против модернизма в живописи. Среди них был молодой Бруни.

Следующие разсказы характеризуют отношение старца о. Феодосия к подчиненным ему скитским братиям, Надо сказать, что мать его схимонахиня Анна была похоронена на скитском кладбище. У братии сложилась вера, что мать Анна имеет дар смягчать гнев своего сына на милость в случае всяких провинностей… Поэтому они ходили на кладбище молиться на ея могилу. Однажды скитоначальник сильно пробрал за какую-то вину одного из братии. Тот бросился на кладбище просить заступничества у м. Анны. Возвращаясь оттуда, он встретил своего только что прогневаннаго начальника. — «Где ты был?» — строго спросил его о. Феодосий. — «У матушки Анны», пробормотал испуганный брат. О. игумен зорко на него посмотрел, осенил его крестным знамением и прошел молча дальше. О провинности брата он больше не упоминал и вернул ему прежнее благоволение.

В другой раз сильно провинился другой скитский монах. О. Феодосий сделал ему строгое внушение. Виноватый брат всю ночь не спал, размышляя как бы ему вымолить прощение. Вдруг под утро дверь его келлии открывается и к нему входит сам скитоначальник. Не успел перепуганный монах вскочить со своей койки, как старец упал ему в ноги, прося у него прощение. Монах так и обомлел! Оказалось, что батюшка о. Феодосий, заметив его горе и раскаяние, сам не спал всю ночь, жалея его и упрекая себя в чрезмерной строгости.

Из жизни о. Феодосия известен единственный случай, когда он не поладил с новым оптинским настоятелем о. Исаакием вторым. Продолжалось это недолго. Приходит батюшка о. Феодосий к настоятелю и сообщает ему виденный им сон: оба они стояли на коленях перед покойным схимонахом Николаем — отцом настоятеля, причем умерший на них грозится. Задумался о. Исаакий и произнес одно слово: «Чует». Больше недоразумений между ними не было никогда.

С виду высокаго роста, полный, тихий и сосредоточенный, о. Феодосий слыл мудрецом. Говорил басом, был смуглый с проседью. Когда–то, говорят, был келейником у Старца Нектария. К нему мало людей ходило. Тяжело переживая революционное лихолетие, доставшееся на его долю скитоначальничества, он скончался в 1920 г.

Глава 16. Старец Анатолий «Младший» (+ 1922)

Старчество о. Анатолия до революции

— Илюша, хочешь со мною заехать в Оптину пустынь, посмотреть монастырь, монашество, великих старцев? Тот отвечает: — да я ничего ни о монашестве, ни о старцах не знаю, я готов.

Прибыв в город Козельск Калужской губ. в пяти верстах от Оптиной, мы пошли пешком чрез прекрасный, покрытый зеленью, луг. Он раскинулся перед нашим взором, как прекрасный ковер, украшенный разноцветными цветами. А на склоне горы над рекой Жиздрой, виднелась Оптина — эта великая пустынь, Фиваида наша, Заиорданье…

Подошли к Жиздре. Там паром нас ждал, готовый переправить нас чрез реку. Его обслуживали смиренные иноки Оптиной. И вот вступаем на почву святой обители, где все овеяно трудами, подвигами оптинских пустынножителей, их слезами и молитвой — непрестанной… Сойдя с парома, идем по шоссе к гостиницам, их было шесть. Все было занято, но так как у нас было рекомендательное письмо от баронессы О. П. Менгден, почитательницы старцев, то отвели нам скромный номер, на всякий случай оставленный. Спрашиваем — как пройти в скит к старцу Анатолию. Тогда он был еще иеродиаконом, но к нему уже ходили за советами и указаниями. Идем к старцу чрез монастырский фруктовый сад, минуем ограду монастырскую, попадаем в монастырский лес — сосновый, величественный, деревья в два–три обхвата. Идем дорожкой, ведущей прямо в скит.

Вот, наконец, подходим. Видим колокольню скита. Направо — хибарка. Это — дом, где жили великие Старцы Оптинские. Еще направо — домик скитоначальника. Подходим к воротам. Стучим. Выходит согбенный монах: — что вам надо? Отвечаем, что пришли передать письмо от О. П. Менгден старцу Анатолию.

От этого радостнаго впечатления, будущаго канадскаго миссионера, Архимандрита Амвросия (Коновалова) веет свежестью полевых цветов, солнцем, юности и жизнерадостности. Таков и духовный облик великаго оптинскаго подвижника — Старца Анатолия, по прозванию «Младшаго», в отличие от Скитоначальника Анатолия «Старшаго» Зерцалова. Хотя он и вошел в историю оптинскаго старчества как один из самых известных и любимых старцев, однако биографических сведений о нем почти нет. Но и то малое, что ныне предлагается, чуткому сердцу должно указать на великое.

С юных лет возжелал Александр Потапов стать монахом и уйти в монастырь. Но мать его этого не хотела, и он, подобно Преп. Серию Радонежскому, поступил в монастырь только после ея смерти. Многие годы он провел в скиту келейником у великаго Амвросия и после его смерти, будучи еще иеродиаконом уже старчествовал в скиту, и вскоре стал общепризнанным старцем Оптиной Пустыни.

Прот. Сергей Четвериков, в своей книге об Оптине, пишет об о. Анатолий: «Мне пришлось быть у него в 1905 г. в его маленькой, тесной келлии в глубине скита. Рядом с ним, в другой келлии, помещался о. Нектарий. Мы сидели втроем, за самоваром, у о. Анатолия. Небольшого роста, немного сгорбленный, с чрезвычайно быстрой речью, увлекающийся, любовный, о. Анатолий уже тогда оставил во мне неизгладимое впечатление.

Шесть лет спустя я снова увидел о. Анатолия уже в сане иеромонаха. Он жил уже не в скиту, а в монастыре, при церкви Владимирской иконы Божией Матери, и пользовался уже большой известностью, как общепризнанный старец. Около него уже создалась та особенная духовная атмосфера любви и почитания, которая окружает истинных старцев, и в которой нет ни ханжества, ни истеричности. О. Анатолий и по своему внешнему согбенному виду, и по своей манере выходить к народу в черной полумантии, и по своему стремительному, радостно–любовному и смиренному обращению с людьми напоминал преп. Серафима Саровскаго. Обращала на себя внимание его особенная, благоговейная манера благословлять, с удержанием некоторое время благословляющей руки около чела благословляемаго. В нем ясно чувствовались дух и сила первых Оптинских старцев. С каждым годом возростала его слава и умножалось число посетителей».

С юных лет впитал он дух оптинскаго подвижничества — суровое напряженное бодрствование духа, скрытаго в своей келлии, той «разселины в скале, где Господь говорил к Моисею», по выражению преп. Исаака Сирина, с одной стороны, и с другой — простое искреннее отношение ко всему внешнему, видимому, как к братии, посетителям, природе, свету Божию. Уставной ход жизни обители с ея богослужением, старцами, насыщенной духовно–просветительной деятельностью воспитали в нем внутренне великаго аскета, делателя Иисусовой молитвы, проводившаго ночи напролет в молитве, искуснаго борца с врагом рода человеческаго, а внешне выдающагося общественнаго деятеля, воспитавшаго тысячи русских душ в основе истинно христианскаго благочестия. Неспроста он высоко ценил Святителя Тихона Задонскаго, и как величайшую драгоценность дарил людям его книгу «Об Истинном Христианстве», Уже почти полвека спустя один его духовный сын с трепетом вспоминает: «Еще в 1921 году, благословляя меня на пастырство, старец Анатолий сказал мне: «Возьми «Истинное Христианство» Тихона Задонскаго и живи по его указанию» («Православная Русь», 1969, № 18).

Усвоив основы монашескаго духовничества у великаго Амвросия, отец Анатолий властно руководил монашеской внутренней жизнью. Откровение помыслов самое сильное оружие в руках духовника и старца. Пишущему эти строки не раз приходилось присутствовать в Оптиной Пустыни, когда старец иеросхимонах Анатолий принимал от монахов исповедание помыслов. Эта сцена производила сильное впечатление. Сосредоточенно, благоговейно подходили монахи один за другим к старцу. Они становились на колени, беря благословение, обменивались с ним в этот момент несколькими короткими фразами. Некоторые быстро, другие немного задерживались. Чувствовалось, что старец действовал с отеческой любовью и властью. Иногда он употреблял внешние приемы. Например, ударял по лбу, склоненнаго пред ним монаха, вероятно, отгоняя навязчивое приражение помыслов. Все отходили успокоенные, умиротворенные, утешенные. И это совершалось 2 раза в день, утром и вечером. Поистине — «житие» в Оптиной было безпечальное и, действительно, все монахи были ласково–умиленные, радостные или сосредоточенно–углубленные. Нужно видеть своими глазами результата откровения помыслов, чтобы понять все его значение. Настроение святой радости, охватывающее все существо принесшаго исповедь старцу, описывает один древний инок в таких словах: «Я исполнился неизглаголенной радости, чувствуя свой разсудок очищенным от всякой скверной похоти. Я наслаждался толикой чистотой, что невозможно сказать. Свидетельствует об этом сама истина, и я укрепился твердой верой в Бога и многою любовно… Я был безстрастным и безплотным, осененным Божиим просвещением и созданным Его велением» (Палест. Патер., вып. II, 95–96).

С посетителями обход был такой. Обычно о. Анатолий выходил в сени и благословлял каждаго коротким, быстрым крестным знамением, слегка ударяя вначале несколько раз по лбу пальцами, как бы внедряя и запечатлевая крестное знамение. Маленькаго роста, необычайно живой и быстрый в движениях, он, обходя всех, отвечал на задаваемые вопросы, а затем принимал некоторых отдельно для беседы у себя в келлии. Любовь и ласковость обращения привлекали всегда к о. Анатолию толпы людей. Помню, как во время своей болезни, о. Анатолий, не выходя из келлии, только подошел к окну и сквозь стекло благословлял стечете народа, сосредоточенное снаружи у окна. Увидев его, вся толпа припала к земле.

У него была грыжа и часто он принимал сидя на маленькой скамеечке, а люди наклонялись, подходя вроде очереди. Батюшка постучит по лбу «цок, цок, цок», и благословить. Тем временем на дворе опять набралось народу, ждут благословения. Ему келейники говорят: «Батюшка, отпустите людей». Встанет к окошку своей келиички и благословит. Народ молча и чинно с благоговением расходится. И на сердце тихо, тихо и мирно.

«Подле келлии о. Анатолия толпился народ», описывает князь Н. Д. Жевахов, посетивший Оптину Пустынь почти накануне революции в связи со своим назначением товарища обер–прокурора св. Синода. «Там были преимущественно крестьяне, прибывшие из окрестных сел и соседних губерний. Они привели с собой своих больных и искалеченных детей, и жаловались, что потратили без пользы много денег на лечение… Одна надежда на батюшку Анатолия, что вымолит у Господа здравие неповинным».

С болью в сердца смотрел я на этих действительно неповинных, несчастных детей, с запущенными болезнями, горбатых, искалеченных, слепых… Все они были жертвами недосмотра родительскаго, все они росли без присмотра со стороны старших, являлись живым укором темноте, косности и невежеству деревни… В некотором отдалении от них стояла другая группа крестьян, человек восемнадцать, с зажженными свечами в руках. Они ждали «собороваться» и были одеты по-праздничному. Я был несколько удивлен, видя перед собой молодых и здоровы х людей и искал среди них больного. Но больных не было: все оказались здоровыми. Только позднее я узнал, что в Оптину ходили собороваться совершенно здоровые физически, но больные духом люди, придавленные горем, житейскими невзгодами, страдающие запоем… Глядя на эту массу верующаго народа, я видел в ней одновременно сочетание грубаго невежества и темноты с глубочайшей мудростью. Эти темные люди знали, где Истинный Врач душ и телес: они тянулись в монастырь, как в духовныя лечебницы и никогда их вера не посрамляла их, всегда они возвращались возрожденными, обновленными, закаленными молитвою и беседами со старцами. Вдруг толпа заволновалась; все бросились к дверям келлии. У порога показался о. Анатолий. Маленький, сгорбленный старичок, с удивительно юным лицом, чистыми, ясными детскими глазами, о. Анатолий чрезвычайно располагал к себе. Я давно уже знал батюшку и любил его. Он был воплощением любви, отличался удивительным смирением и кротостью, и беседы с ним буквально возрождали человека. Казалось не было вопроса, который бы о. Анатолий не разрешил; не было положения, из котораго этот старичок Божий не вывел своею опытною рукою заблудившихся в дебрях жизни, запутавшихся в сетях сатанинских… Это был воистину «старец», великий учитель жизни. При виде о. Анатолия толпа бросилась к нему за благословением, и старец медленно, протискиваясь сквозь толпу народа, направился к крестьянам, ожидавшим соборования и приступил к таинству елеосвящения. Я улучил момент, чтобы просить о. Анатолия принять меня наедине.

«Сегодня, в 4 часа, пред вечерней»,  — ответил на ходу о. Анатолий».

В начале беседы князь сказал старцу: «Иной раз так тяжело от всяких противоречий и перекрестных вопросов, что я боюсь даже думать… Так и кажется, что сойду с ума от своих тяжелых дум»..,

— «А это от гордости» — ответил о. Анатолий.

— «Какая там гордость, батюшка» — возразил я, «кажется мне, что я сам себя боюсь; всегда я старался быть везде последним, боялся людей, сторонился и прятался от них»…

— «Это ничего; и гордость бывает разная. есть гордость мирская — это мудрование; а есть гордость духовная — это самолюбие. Оно и точно, люди воистину с ума сходят, если на свой ум полагают, да от него всего ожидают. А куда же нашему уму, ничтожному и зараженному, браться не за свое дело.

Бери от него то, что он может дать, а большего не требуй… Наш учитель — смирение. Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. А благодать Божия это все… Там тебе и величайшая мудрость. Вот ты смирись и скажи себе: «хотя я и песчинка земная, но и обо мне печется Господь, и да свершается надо мной воля Божия». Вот если ты скажешь это не умом только, но и сердцем, и действительно смело, как подобает истинному христианину, положишься на Господа, с твердым намерением безропотно подчиняться воле Божией, какова бы она не была, тогда разсеются пред тобою тучи и выглянет солнышко, и осветите тебя и согреет, и познаешь ты истинную радость от Господа и все покажется тебе ясным и прозрачным, и перестанешь ты мучиться, и легко станет тебе на душе».

Я почувствовал, как затрепетало мое сердце от этих слов… Как глубоко и как просто — подумал я.

О. Анатолий между тем продолжал:

«Трудно было бы жить на земле, если бы и точно никого не было, кто бы помог нам разбираться в жизни… А ведь над нами Сам Господь Вседержитель, Сама Любовь… Чего же нам бояться, да сокрушаться, зачем разбираться в трудностях жизни, загадывать, да разгадывать… Чем сложнее и труднее жизнь, тем меньше нужно это делать… Положись на волю Господню, и Господь не посрамит тебя. Положись не словами, а делами… Оттого и трудною стала жизнь, что люди запутали ее своим мудрованием, что, вместо того, чтобы обращаться за помощью к Богу, стали обращаться к своему разуму, да на него полагаться… Не бойся ни горя, ни страданий, ни всяких испитаний: все это посещении Божии, тебе же на пользу… Пред кончиною своей будешь благодарить Бога не за радости и счастье, а за горе и страдания, и чем больше их было в твоей жизни, тем легче будешь умирать, тем легче будет возноситься душа твоя к Богу».

Великий старец «Тихаго приюта для отдыха страдающей души»

Помимо главных трех храмов, Введенскаго, Преп. Марии Египетской и Казанской Божьей Матери, есть еще один храм в Оптиной пустыни — храм Владимирской Богоматери. Он представляет собой для мирских людей главный интерес, тем, что при этом храме находится келья самаго популярнаго из старцев нашего времени о. Анатолия. Так как этот старец принимает почти без ограничения времени всех, то этот храм бывает почти всегда открыть и постоянно переполнен народом. Бывает нередко так, что в монастыре полное затишье, не видно даже монахов, а около храма Владимирской Богоматери, где келья старца Анатолия, сидит много народу и ожидают очереди приема. Принимает он, кажется, до глубокой полуночи, так что приходится удивляться, как управляется со своей тяжелой обязанностью этот маленький, тщедушный, Богоугодный старичок.

Отличительной чертой этого, по истине Божьяго человека, служит его изумительно любовное отношение к людям.

И, глядя на него, невольно хочется воскликнуть: «какое это великое вместилище любви!»

Вечно приветливый, постоянно ласковый, изумительно сердечный, готовый, кажется, всего самого себя, всю свою душу, всю свою жизнь отдать тому, кто приходит к нему с той или другой нуждой, с той или другой скорбью. Когда я приехал к старцу, у него была, как всегда, масса народу. Здесь я встретил совершенно случайно одного своего добраго знакомаго. Разговорились, оказывается он иногда посещает этого, «святейшаго из святых при жизни», старца. Старец Анатолий, помимо слов назидания, привета, любви, очень часто дает посетителям книжечки, которыя почти всегда или своим названием, или своим внутренним назиданием отвечают на какой либо запрос, на какую либо нужду посетителя, и присматриваясь к этой раздаче, можно наблюдать  феномены провидения старца в даль грядущаго.

Среди никогда непрерывающейся цепи ожидающих приема посетителей всегда идет живой обмен впечатлениями, мыслями по поводу какого-либо предсказания или указания старца.

Вот, направо, вслушиваемся в разсказ одного крестьянина. Разсказчик очевидно здешний ямщик.

— Вот всегда обращаюсь к этому дорогому батюшке. Он мне в трудныя минуты все равно, что, ангел хранитель, как скажет, так уж точно обрежет. Все правильно, по его так и бывает. Я никогда не забуду такой случай. Отделился я от отца, вышел из дому. Всего в кармане 50 руб. Жена, ребятишки, а сам не знаю, куда и голову приклонить. Пошел к эконому здешняго монастыря, леску на срок попросить; обитель–то здешняя, дай им Бог добраго здоровья, все–таки поддерживает нас. Возьму, думаю, у него это леску, да кое–как и построюсь. Пришел, но эконом, оказывается, не тут–то было. Что ему попритчилось, Господь его знает. Не могу, — да и только. Я было и так, и сяк, ничего не выходить. Ну, знамо дело, пришел домой, говорю жене: «одно нам теперь безплатное удовольствие предоставлено, ложись и умирай». Сильно я закручинился, и первым это делом, по нашему, по деревенскому, расчитал пропить все эти деньги, оставив бабу с ребятами в деревне, а самому в Москву — в работники. Но, не даром говорят, — утро вечера мудренее. На утро встал, и первая мысль в голову: «сходи к старцу Анатолию, да и только». Делать нечего, встал оделся, иду. Прихожу вот так, как сейчас, народу видимо и невидимо. Где, думаю, тут добраться, да побеседовать; хоть бы под благословение–то подойти. Только это я подумал, ан, глядь, отворяется дверь из кельи, и выходит старец Анатолий. Все двинулись к нему под благословение. Протискиваюсь и я. А у него, у старца–то, такой уже обычай, когда он осеняет святым благословением, то он в лобик–то, так, как будто, два раза ударяет и кладет благословение медленно, чинно, так что иногда за это время несколько словечек ему сказать можно. Так я решил сделать и здесь.

Он благословляет, а я говорю в это время: погибаю я, батюшка, совсем, хоть умирай. — Что так? — Да вот так и так, говорю, насчет дома. Покаялся ему, что и деньги пропить решил. Ведь сами знаете, если хочешь правильный ответ от старца получить, должен все ему сказать по порядку. Остановился это старец, как будто, задумался, а потом и говорит: не падай духом, через три недели в свой дом войдешь. Еще раз благословил меня, и верите ли, вышел я от него, как встрепанный. Совсем другим человеком стал. Ожил. Откуда и как это может случиться, что я через три недели в свой дом войду? Я и не раздумывал, а знал, что это непременно будет, потому что старец Анатолий так сказал. Так, что же бы вы думали: вечером этого дня нанимает меня седок в Шамордино. Еду через деревню (следует название деревни) и вдруг меня окликает чей–то голос: «слушай, скажи там своим в деревне, что не хочет ли кто сруб у меня купить… Хороший сруб, отдам за четвертную и деньги в разсрочку».

Понимаете, чудо–то какое?

Конечно, сруб я оставил за собою, а на другой день  опять к отцу эконому; тот на этот раз был помягче, согласился. И через три недели на четвертую–то, мы с женою ходили уж благодарить старца Анатолия из своего собственнаго дома… Вот он какой, старец Анатолий–то!..

И много таких разсказов раздается вокруг святой кельи этого подвижника духа.

Наконец, после долгаго ожидания, распахнулась дверь кельи, вышел старец и начал благословлять всех, находившихся здесь. Когда дошла очередь до меня, я с своей спутницей испросил разрешения побеседовать с ним несколько минуть. Старец тотчас же принял меня. Мы вошли в большую, светлую комнату, украшенную, конечно, образами, портретами иноков. Старец вступил с нами в беседу.

Он, оказывается, уроженец Москвы, где у него и сейчас имеются родственники. Я ему разсказал все свое прошлое, деятельность своего последнего времени, переживания. Он благословил меня на дальнейшую работу в том же направлении, а затем преподал очень много удивительно ценных советов и назиданий для будущаго. Во-первых, меня поразило то, что все эти советы и назидания его с поразительной точностью совпали с назиданиями и советами других старцев в прошлом году; а затем меня тронула та изумительная любовность, теплота и мягкость в обращении, которых я действительно нигде и никогда не встречал.

Какое–то чудное, неотразимое влияние оказывает он этими своими духовными качествами на человека, прямо не хочется уходить из его кельи; отрываться от упоительнаго созерцания той духовной красоты, находясь под влиянием которой, мне кажется, можно из самаго закоренелаго грешника превратиться в хорошаго чистаго человека.

Каждый его поступок, каждое его движение, каждый его шаг, — все, как будто, говорит само собою за непреодолимое желание его чем–нибудь утешить человека, что–нибудь доставить ему большое, приятное.

Если так можно выразиться, у того старца в Оптиной пустыни преизбыточествует по отношению ко всем одинаковое чувство какой–то материнской любви.

В желании сделать приятное и мне, старец подарил мне деревянную чашу работы оптинских монахов с весьма знаменательной надписью на ней: «Бог Господь простирает тебе Свою руку, дай Ему свою». Затем дал мне книжек: «Некоторыя черты из жизни приснопамятнаго основателя Алтайской духовной миссий архимандрита Макария Глухарева»; потом: «Учение о благих делах, необходимое для вечнаго спасения»; далее: «Не осуждать, а молчать труда мало, а пользы много»; «Как живет и работает Государь Император Николай Александрович»; «Молитвы ко Пресвятой Богородице, Нила Сорскаго».

И все эти книги, когда я их потом просмотрел, Действительно оказались чрезвычайно полезными и безусловно необходимыми именно мне. Как для примера, укажу на следующее: имея страшную массу работы по переписке, по подготовке к лекциям, к беседам частнаго характера, благодаря почти безпрерывным посещениям людей, интересующихся совершившимся во мне переворотом, равно как и другими вопросами, — я всегда затруднялся, как распределять свое рабочее время и свою работу; и нигде не мог найти на этот предмет прямого указания. Каково же было мое удовольствие, когда в книжке: «Как живет и работает Государь Император», я увидал способ равномернаго распределения работ, в виде записи в начале дня их распорядка. Это сразу устроило меня и избавило от чрезвычайно неприятных затруднений.

Прозорливость старца Анатолия

Мать Матрона (Зайцева), в пострижений в мантию с именем Николаи, ныне здравствующая в Бар–Граде в Италий, сообщила нам следующее: «Восьми лет я осиротела, 14–ти я ушла в монастырь по благословению одного прозорливаго старца — о. Афанасия. Монастырь был бедный, а я еще беднее. Там прожила 5 лет. Поехала в Оптину Пустынь за благословением перемените обитель. В то время был еще жив о. Иосиф. Я спросила его как и куда лучше, а батюшка Иосиф сидел на диване в белом подряснике, как ангел и смотрел в крест своих четок и говорит, что нет благословения менять обитель, а надо продолжать жить на месте. И я успокоилась, получив благословение и у о. Анатолия.

Потом поехала в 1909 году и от радости сказала: «Видите, Батюшка, я опять приехала?» А Батюшка мне ответил: «Это что, что приехала к нам, вот через 4 года поедешь в Италию». Вот тут я ничего не ответила, решив храните это, как тайну, спросить не смела, а думать еще больше. Вот прошло 2 года. Поехала опять. Заехала в Калугу, там встретила блаженнаго Никитушку, который мне сказал, что я два года как-нибудь проживу и велел сказать Батюшке Анатолию, что я его встретила. Батюшка удивился и сказал, что он великий человек. А я говорю: «Вот блаженный Никитушка мне сказал, что я проживу 2 года, видимо я умру», а Батюшка Анатолий отвечает: «Нет, это не к смерти, а к перемене, через два года будет перемена. Вот наш Архимандрит Варсонофий прожил 11 лет и его перевели в Голутвин. Так и тебе будет перемена». Но и тут я не смела спросить, так ведь я помнила о четырех годах, как было ранее сказано, терпела и ждала.

Вот в 1913 году комитет решил приступить к постройке подворья в Бари. Решили взять меня туда. В это время одна семья поехала в Оптину Пустынь, с нею Батюшка о. Анатолий прислал мне иконку и говорит: «Скажите ей: ведь не верила, а вот Бог благословить, пусть едет». Батюшка показал мне адрес, где я буду жить, но я, конечно, не помню. Прожила год с большим трудом, пишу: «Батюшка, благословите приехать. Здесь очень трудно, ведь я привыкла быть в монастыре».

Батюшка мне ответил: «Бог благословить, приезжай». Я так обрадовалась, и даже не стала ждать разрешения от Палестинскаго Общества, так, думаю, зачем? Ведь я больше не вернусь в Бари. В то время были наши Тульские паломники, я уехала в Иерусалим, а потом домой.

Через три дня была уже в Оптиной Пустыни. Прихожу к Батюшке Анатолию, первое его слово: «Ну, что, побывала в Иерусалиме?» — «Да, Батюшка, Вашими святыми молитвами». — «Ну, вот побудешь у нас, а потом обратно». — «Обратно? Нет, Батюшка, я больше не поеду в Бари. Я уже сдала свой паспорт, да я теперь больше не состою на службе. Ведь я уехала, не получив разрешения». Батюшка ответил: «Это ничего, все будет хорошо». Прожила я в Оптиной почти две недели и все время Батюшка говорил: «Ведь твой дом в Бари». А я все говорю: «Нет, нет!

Я не поеду в Бари!» Наконец, Решилась сказать: «Батюшка, ведь вы меня благословили приехать, а теперь вот надо обратно ехать». Батюшка ответил: «Да, очень хорошо, что приехала — нас повидаешь и своих родных. Ведь ничего не знаешь, что будет». И Батюшка сказал, подойдя к образу Божией Матери: «Матерь Божия! Тебе ее поручаю. Управь Ты Сама». После этих слов я не смела ничего говорить, а только слушала, и я стала просить благословения уехать. Батюшка спрашивает: «Куда?» — Я отвечаю: «В Тулу». — «Не в Тулу, а в Бари. Но теперь вот я скажу день, когда надо ехать в Москву к моим духовным детям, войти в три дома, но только не заезжая в Тулу». Я, конечно, по неопытности заехала на один день  в Тулу, а когда приехала в Москву, мне говорят: «А как жалко, что не приехали вчера, так как был ваий председатель тут». Ну, ничего, стали спрашивать как и что. Я сказала, что не хотела возвращаться в Бари, тут, конечно, детки Батюшки стали уговаривать, и что они все устроят, по-старому все будет. Хорошо. Пришлось взять обратно паспорт и ехать. Батюшка говорил, что там Князь поможет во всем. «Где, Батюшка, Князь? Ведь Князь в Петербурге, а я еду в Бари!» И мы приехали в один день, как будто сговорились».

На этом мы прерываем разсказ Матери Николаи и продолжим его в жизнеописаний Старца Нектария, ибо речь будет идти о нем.

2. Разсказ Елены Карцевой (1916 г., осень)

Написали мне, что старец Анатолий Оптинский собирается в Петербург и остановится у купца Усова.

Все мы втроем — брат, сестра и я — в положенный день  отправились к Усовым. Купец Усов был известным благотворителем, мирским послушником оптинских старцев. Когда мы вошли в дом Усовых, мы увидели огромную очередь людей, пришедших получить старческое благословение. Очередь шла по лестнице, до квартиры Усовых и по залам и комнатам их дома. Все ждали выхода старца. Ожидало приема и семейство Волжиных — Обер–прокурора св. Синода. В числе ожидающих стоял один еще молодой архимандрит, который имел очень представительный и в себе уверенный вид. Скоро его позвали к старцу. Там он оставался довольно долго. Кое–кто из публики возроптал по сему поводу, но кто–то, из здесь же стоящих, возразил, что старец не без причины его так долго держит. Когда Архимандрит вышел, — он был неузнаваем: вошел к старцу один человек, а вышел совсем другой! Он был низко согнутый и весь в слезах, куда девалась гордая осанка! Их тайный разговор одному Богу известен! Вскоре показался сам старец и стал благословлять присутствующих, говоря каждому несколько слов. Отец Анатолий внешностью очень походил на иконы преп. Серафима: такой же любвеобильный, смиренный облик. Это было само смирение и такая, непередаваемая словами, любовь. Нужно видеть, а выразите в словах — нельзя! Когда мы шли к Усовым, брат и сестра заявили, что им нужно от старца только его благословение. Я же сказала им, что очень бы хотела с ним поговорить. Когда до нас дошла очередь, старец благословил брата и сестру, а мне говорит: «А ведь ты поговорить со мной хотела? Я сейчас не могу — приди вечером». Старец уразумел мое горячее желание, хотя я не выразила его словами! Вечером я снова вернулась к Усовым. Много лиц сидело и дожидалось очереди быть принятыми старцем. Члены семьи Усовых стали упрекать сидевшую публику в том, что люди чрезмерно обременяют слабаго и болезненнаго старца. Принимает он людей все ночи напролет. Ноги его в ранах, страдаете он грыжей, он чуть живой. Мне стало стыдно отнимать время у старца и я ушла домой, не повидавши его. Но теперь думаю, что если прозорливый старец сказал придти, надо было не уходить, а дождаться приема. Как мне потом разсказывала моя тетя Елена Александровна, близко знавшая весь Оптинский быт, старец о. Анатолий вообще почти не спал, весь себя отдавая молитве и служению людям. Единственно, когда он себе позволял отдых — это было на утрени во время чтения кафизм, когда все в церкви садились. Тогда старец позволял себе вздремнуть. Некоторые, не знавшие его повседневной жизни, удивлялись, что старец спит в церкви, но ведь это были единственныя минуты его отдыха за все сутки.

Недаром ноги его были в ранах от стояния и было страдание грыжей от земных поклонов. У меня до сих пор хранится присланный мне в 1907 г. через тетю образ святителя Николая — моего небеснаго покровителя.

3. Разсказ О. Н. Т. из Австралии

Одна молодая девица, давши слово своему жениху тайно от родных, рвется на курсы сестер милосердия, чтобы попасть на войну. Мать решила поехать к старцам, дабы поступить так, как они посоветуют, Осенью 1915 года они приехали в Оптину. «Отдохнувши с дороги», говорит О. Н. Т., «я подошла к келье батюшки; взошла и села в приемной, а в душе думаю: как хорошо, что я одна попаду к старцу без мамы. Старец, конечно, меня благословит идти на войну, когда я попрошу его, а мама поневоле отпустит меня». Вижу, дверь из кельи в приемную открывается и входит маленький старичок–монах в подряснике и кожаном широком поясе, и прямо направляется ко мне со словами: «А ну-ка, иди ко мне». У меня, что называется, «душа в пятки ушла» при этих словах батюшки. Но я вижу, у него необычайно ласковая улыбка, описать которую нельзя! Надо видеть! Я пошла за ним в келью. Он закрыл за нами дверь, посмотрел на меня, и я вмиг поняла, что скрыть что–либо я не могу, он видит меня насквозь. Я почувствовала себя какой–то прозрачной; смотрю на него и молчу. А он все также ласково улыбается и говорит: «А ты почему мать не слушаешься?» Я продолжаю молчать. «Вот что я тебе скажу, мать твоя тебя лучше знает, тебе на войне не место, там не одни солдаты, там и офицеры, это тебе не по характеру. Когда я был молод, я хотел быть монахом, а мать не пустила, не хотела, и я ушел в монастырь тогда, когда она умерла. Теперь ты вот что мне скажи: замуж хочешь?» — Молчу. «Ты сейчас любишь его за его красоту! Выходи за него замуж тогда, когда почувствуешь, что жить без него не сможешь. Я знаю случай такой: муж был на войне, его убили. Жена в этот же час умирает дома. Вот тогда только и выходи». С этими словами старец взял стул, влез на него и достал с верхней полки деревянную иконку, так с четверть аршина в квадрате, Казанской Божией Матери; поставил меня на колени и благословил. Потом сказал: «Когда приедешь в Петроград, не думай, что тебе нечего будет делать — будешь занята. (См. подробности этого разсказа в жизнеописании старца Нектария). Слова Батюшки точно оправдались. В первый день  по приезде ей предложили работать в госпитале для солдата, и вышла замуж она за адъютанта штаба дивизии.

4. Из частных писем И. М. Концевича

«В 22–м году, когда мы с мамочкой в первый раз были в Оптиной», разсказывал  О., «жив был еще старец о. Анатолий. О тебе мы еще не имели никаких сведений, и мамочка спросила у о. Анатолия, как о тебе молиться: о здравии, или о упокоении? О. Анатолий спросил маму, не снился ли ты ей как–нибудь? Мама ответила, что видела во сне сыновей едущими на конях: сначала покойнаго Володю, а потом тебя. Но кони были разных мастей. О. Анатолий сказал: «Ну, что–ж! Бог милостив, молись о здравии, Бог милостив!» Мама подумала, что о. Анатолий только утешает.

«После посещения о. Анатолия мы были у Батюшки о. Нектария. Мамочка задает Старцу ряд вопросов о дочерях, о себе, обо мне, а о тебе ничего не говорит, так как знает, что нельзя по одному и тому же вопросу обращаться к двум старцам. Я этого не знал и полагая, что мамочка забыла о тебе спросить, все время тереблю мамочку и говорю ей: «А Ваня? А Ваня?» Мамочка продолжает не спрашивать. Тогда Батюшка ей и говорит после одного из моих: «А Ваня?» — «Он жив. Молись о здравии. Скоро получишь о нем известие. Тебе было неполезно о нем знать». Приезжаем домой, и мамочка спешите к о. Николаю Загоровскому сообщить, что Ваня жив. Матушка же Екатерина Ивановна, увидев мамочку в окно, выходит к ней на встречу со словами: «вам письмо от Ванички».

«Слава Творцу Небесному! Ты жив»!, пишет монахиня Нектария сыну: «О твоей жизни мы узнали за 3 дня до получения твоего письма, от о. Нектария. 14–го июля мы вернулись из Оптиной, а 15–го получили твое письмо к Деме. О. Нектарий сказал: «Он жив, молитесь о здравии, о нем узнаете. Пока не полезно было о нем знать — покоритесь необходимости».

5. Из воспоминаний матушки Евгении Григорьевны Рымаренко

Перед своим рукоположением во священкики, в 1921 году, о. Адриан тоже побывал в Оптине. О. Анатолий сказал ему: «Тебе надо будет поступить на курсы», и, действительно, ему архиепископ Парфений (Полтавский) сказал: «У Вас хотя и высшее образование, но светское, и потому надо держать экзамен». О. Адриан жил в Полтаве один месяц, готовясь к экзамену и занимаясь у профессоров.

О. Адриан спрашивал у Батюшки благословения на приход в одно село «Евлоши» под Ромнами, где была чудотворная икона Божией Матери Казанской.

Батюшка же дал ему яичко для меня, на нем с одной стороны был нарисован храм, а с другой икона Божией Матери. Батюшка спросил:

«Какая это иконка?» О. Адриан сказал: «Смоленская, кажется», а Батюшка ответил: «Нет, Иверская».

Первый приход о. Адриана был в Ромнах, в храме, в котором был очень чтимый всеми, в большой дорогой риз под балдахином, образ Иверской Божией Матери.

«Пустите детей приходить ко Мне»

(Из оптинскаго дневника С. Нилуса)

Назову ее Верой, по вере ея великой.

В начале Января нынешняго года я получил из города Т. письмо, в котором чья–то женская христианская душа написала мне несколько теплых слов в ободрение моей деятельности на ниве Христовой. Письмо было подписано полным именем, но имя это было мне совершенно неизвестно.

25–го Мая стояли мы с женой у обедни. Перед Херувимской мимо нашего места прошла какая–то дама, скромно одетая, и вела за руку мальчика лет пяти. Мы с женой почему-то обратили на нее внимание. По окончании Литургии, перед началом Царскаго молебна (25–го мая — день  раждения Государыни Императрицы Александры Феодоровны, мы ее вновь увидели, когда она мимо нас прошла к свечному ящику. Было заметно, что она «в интересном положении», как говорили в старину люди прежняго воспитания.

Вот раба–то Божия! подумалось мне: один ея ребенок с детских лет, а другой еще и в утробной жизни — оба освящаются молитвами и святыми впечатлениями матери, — умница! Благослови ее Господь и Матерь Божия!

В эту минуту она подошла к иконе Божией Матери Скоропослушницы, перед которой мы обычно стоим во Введенском храме, и стала перед ней на коленях молиться. Я нечаянно увидел ея взгляд, Устремленный на икону. Что это был за взгляд, что за вера излучалась из этого взгляда, какая любовь к Богу, к божественному, к святыне!… О, когда бы я так мог молиться!.. Матерь Божия! — помолилось за нее мое сердце: сотвори ей по вере ея!

При выходе из храма северными вратами, у иконы «Споручницы грешных», мы опять встретили незнакомку. В руках у нея была просфора…

— «Вы не Сергей ли Александрович Нилус?» — обратилась она ко мне с застенчивой улыбкой.

— «Да… с кем имею честь?»

Оказалось, что это была та, которая мне в Январе писала из Тамбова (Серафима Николаевна Вишневская).

Эта и была Вера с пятилетним сыном, Сережей, которых мы сегодня провожали из Оптиной.

На этой христолюбивой парочке стоите остановите свое внимание, воздать за любовь любовью, сохраните благодарной памятью их чистый образ, отсвечивающий зарями инаго нездешняго света…

— «Сегодня», — сказала нам Вера, — «мы с Сержиком поготовимся, чтобы завтра причаститься и пособороваться, а после соборования позвольте навестить вас. Теперь так отрадно и радостно найти людей по духу, так хочется отдохнуть от тягостных мирских впечатлений: не откажите нам в своем гостеприимстве!»

И в какую же нам радость было это новое знакомство!..

В тот же день, когда у иконы «Споручницы грешных» мы познакомились с Верой, мы проходили с женой мимо заветных могил великих Оптинских старцев и, по обычаю, зашли им поклониться. Входим в часовенку над могилкой старца Амвросия и застаем Веру и ея Сережу: Сережа выставил свои рученьки вперед, ладошками кверху, и говорит:

— «Батюшка Амвросий, благослови!»

В эту минуту мать ребенка нас заметила…

— «Это тут мы с моим Сержиком так привыкли: ведь, батюшка–то Амвросий жив и невидимо здесь с нами присутствует, — так надо же и благословения у него испросить, как у иеромонаха!»

Я едва удержал слезы …

На другой день  я заходил к батюшке о. Анатолию в то время, когда он соборовал Веру с ея мальчиком. Кроме них, соборовалось еще душ двенадцать Божьих рабов разнаго звания и состояния, собравшихся в Оптину с разных концов России. Надо было видеть, с какой серьезной сосредоточенной важностью пятилетний ребенок относился к совершаемому над ним таинству Елеосвящения!

Вот как благодатныя матери от молока своего начинают готовить душу дитяти к царству небесному! Не так ли благочестивые бояре Кирилл и Мария воспитывали душу того, кого Господь поставил светильником всея России, столпом Православия, — Преподобнаго Сергия?..

— «Когда я бываю беременна», — говорила нам впоследствии по этому поводу Вера: «я часто причащаюсь и молюсь тому угоднику, чье имя мне хотелось бы дать будущему своему ребенку, если он родится его пола. На четвертый день  Рождества 1905 года у меня скончался первенец мой, Николай, родившийся в субботу на Пасхе 1900–го года. Когда я его носила еще под сердцем, я молилась дивному Святителю Николаю, прося его принять под свое покровительство моего ребенка. Родился мальчик и был назван в честь Святителя. Вот этот, Сержик, родился на первый день  Рождества Христова, в 1903–м году. О нем я молилась Преподобному Серию … С ним у меня произошло много страннаго по его рождении и, пожалуй, даже знаменательнаго. Родился он на 8–м месяце беременности. Крестины, из–за его крестнаго, пришлось отложите до Крещения Господня, а обряд воцерковления пришелся на Сретение. И с именем его у меня произошло тоже нечто необычное, чего с другими моими детьми не бывало. Молилась я о нем Преподобному Серию, а при молитве, когда меня батюшка спросил, какое бы я желала дать ребенку имя, у меня мысли раздвоились, и я ответила: — «Скажу при крещении».

А произошло это оттого, что в том году состоялось прославление св. мощей Преподобнаго Серафима, которому я всегда очень веровала. К могилке его я еще девушкой ходила пешком в Саров из своего города. А тут еще и первое движение ребенка я почувствовала в себе как раз во время всенощной под 19–ое июля. И было мне все это в недоумение, и не знала я, как быть: назвать ли его Сергием, как ранее хотела, или же Серафимом? Стала я молиться, чтобы Господь открыл мне Свою волю: и в ночь под Крещение, когда были назначены крестины, я увидела сон, что, будто, я с моим новорожденным поехала в Троице–Сергиеву Лавру. Из этого я поняла, что Господу угодно дать моему мальчику имя Преподобнаго Сергия. Это меня успокоило, тем более, что и батюшка Преподобный Серафим очень любил великаго этого Угодника Божия, и с его иконочкой и сам–то был во гроб свой положен».

Я внимал этим милым речам, журчащим тихим ручейком живой воды святой детской веры, и в сердце моем стучались глаголы великаго обетования Господня святой Его Церкви:

— «И врата адова не одолеют ей!»

Не одолеют! истинно, не одолеют, если даже и в такое, как наше, время у Церкви Божией могут быть еще подобныя чада.

И опять полилась, вдохновенная речь Веры:

— «Вам понравился мой Сержик; что бы сказали вы, если бы видели моего покойнаго Колю! Тот еще и на земле был уже небожитель… Уложила я как–то раз Колюсика своего спать вместе с прочими детишками. Было около восьми часов вечера. Слышу зовет он меня из спальни.

— «Что тебе, деточка?» — спрашиваю.

А он сидит в своей кроватке и восторженно мне шепчет:

— «Мамочка моя, мамочка! Посмотри-ка, сколько тут Ангелов летает».

— «Что ты», — говорю, — «Колюсик! где ты их видишь?»

А у самой сердце так ходуном и ходить.

— «Да, всюду», — шепчет, — «мамочка; они кругом летают… Они мне сейчас головку помазали. Пощупай мою головку — видишь, она помазана!»

Я ощупала головку: темечко мокрое, а вся головка сухая. Подумала, не бредите ли ребенок; нет! — жару нет, глазенки спокойные, радостные, но не лихорадочные: здоровенький, веселехонький, улыбается… Попробовала головки других детей — у всех сухонькия; и спят себе детки, не просыпаются. А он мне говорит:

— «Да как же ты, мамочка, не видишь Ангелов? их тут так много… У меня, мамочка, и Спаситель сидел на постельке и говорил со мною»…

О чем говорил Господь ребенку, я не знаю. Или я не слыхал ничего об этом от рабы Божией Веры, или слышал, да не удержал в памяти: немудренно было захлебнуться в этом потоке нахлынувщей на нас живой веры, чудес ея, нарушивших, казалось, грань между земным и небесным…

— «Колюсик и смерть свою мне предсказал», — продолжала Вера, радуясь, что может излить свое сердце людям, внимающим ей открытой душой. «Умер он на четвертый день  Рождества Христова, а о своей смерти сказал мне в сентябре. Подошел ко мне как–то раз мой мальчик да и говорит ни с того, ни с сего:

— «Мамочка! я скоро от вас уйду».

— «Куда», спрашиваю, «деточка?»

— «К Богу».

— «Как же это будет? кто тебе сказал об этом?»

— «Я умру, мамочка!» — сказал он, ласкаясь ко мне, — «только вы, пожалуйста, не плачьте: я буду с Ангелами, и мне там очень хорошо будет».

Сердце мое упало, но я сейчас же себя успокоила: можно ли, мол, придавать такое значение словам ребенка?!. Но, нет! прошло немного времени, мой Колюсик опять, среди игры, ни с того ни с сего, подходить, смотрю, ко мне и опять заводит речь о своей смерти, уговаривая меня не плакать, когда он умрет…

— «Мне там будет так хорошо, так хорошо, Дорогая моя мамочка!» — все твердил, утешая меня, мой мальчик. И сколько я ни спрашивала его, откуда у него таю я мысли, и кто ему сказал об этом, он мне ответа не дал, как–то особенно искусно уклоняясь от этих вопросов…

Не об этом ли и говорил Спаситель маленькому Коле, когда у детской кроватки его летали небесные Ангелы?..

— «А какой удивительный был этот ребенок», продолжала Вера: «судите хотя бы по такому случаю. В нашем доме работал старик–плотник ворота и повредил себе нечаянно топором палец. Старец прибежал на кухню, где я была в то время, показывает мне свой палец, а кровь из него так и течет ручьем. В кухне был и Коля. Увидал он окровавленный палец плотника и с громким плачем кинулся бежать в столовую к иконе Пресвятой Троицы. Упал он на коленки пред иконою и, захлебываясь от слез, стал молиться:

— «Пресвятая Троица, исцели пальчик плотнику!» На эту молитву с плотником вошли в столовую, а Коля, не оглядываясь на нас, весь ушедший в молитву, продолжал со слезами твердите свое:

— «Пресвятая Троица, исцели пальчик плотнику!» Я пошла за лекарством и за перевязкой, а плотник остался в столовой. Возвращаюсь и вижу. Колюсик уже слазил в лампадку за маслом и маслом от иконы помазывает рану, а старик–плотник доверчиво держит перед ним свою пораненую руку и плачет от умиления, приговаривая:

— «И что–ж это за ребенок, что это за ребенок!» Я, думая, что он плачет от боли, говорю:

— «Чего ты, старик, плачешь? на войне был, не плакал, а тут плачешь!»

— «Ваш», — говорит, — «ребенок хоть кремень и тот заставит плакать!»

И что–ж вы думаете? — ведь, остановилось сразу кровотечение, и рана зажила без лекарств, с одной перевязки. Таков был общий любимец, мой Колюсик, дорогой, несравненный мой мальчик… Перед Рождеством мой отчим, а его крестный, выпросил его у меня погостите в свою деревню, — Коля был его любимец, и эта поездка стала для ребенка роковой: он там заболел скарлатиной и умер. О болезни Коли я получила известие через нарочнаго (тогда были повсеместныя забастовки, и посланной телеграммы мне не доставили) и я едва за сутки до его смерти успела застать в живых мое сокровище. Когда я с мужем приехала в деревню к отчиму, то Колю застала еще довольно бодреньким; скарлатина, казалось, прошла, и никому из нас и в голову не приходило, что уже на счету последние часы ребенка. Заказали мы служить молебен о его выздоровлении. Когда его служили, Коля усердно молился сам и все просил давать ему целовать иконы. После молебна он чувствовал себя настолько хорошо, что священник не стал его причащать, несмотря на мою просьбу, говоря, что он здоров, и причащать его нет надобности. Все мы повеселели. Кое–кто закусив после молебна, лег отдыхать; заснул и мой муж. Я сидела у постельки Коли, далекая от мысли, что уже наступают последния его минуты. Вдруг он мне говорит:

— «Мамочка, когда я умру, вы меня обнесите вокруг церкви»…

— «Что ты», — говорю, — «Бог с тобой, деточка! мы еще с тобой, Бог даст, живы будем».

— «И крестный скоро после меня пойдет за мной», — продолжал, не слушая моего возражения Коля.

Потом, помолчал немного и говорит:

— «Мамочка, прости меня».

— «За что», — говорю, — «простить тебя, деточка?»

— «За все, за все прости меня, мамочка!»

— «Бог тебя простит, Колюсик», — отвечаю ему, — «ты меня прости: я строга бывала с тобою».

Так говорю, а у самой и в мыслях нет, что это мое последнее прощание с умирающим ребенком.

— «Нет», — возражаете Коля, — «мне тебя не за что прощать. За все, за все благодарю тебя, миленькая моя мамочка!»

Тут мне что-то жутко стало; я побудила мужа.

— «Вставай», — говорю, — «Колюсик, кажется, умирает!»

— «Что ты», — отвечает муж, — «ему лучше — он спит».

Коля в это время лежал с закрытыми глазами. На слова мужа, он открыл глаза и с радостной улыбкой сказал:

— «Нет, я не сплю — я умираю. Молитесь за меня!»

И стал креститься и молиться сам:

— «Пресвятая Троица, спаси меня! Святитель Николай, Преподобный Серий, Преподобный Серафиме, молитесь за меня!.. Крестите меня! помажьте меня маслицем! Молитесь за меня все!»

И с этими словами кончилась на земле жизнь моего дорогого, ненагляднаго мальчика: личико расцветилось улыбкой, и он умер.

И в первый раз в моей жизни возмутилось мое сердце едва не до ропота. Так было велико мое горе, что я и у постельки его, и у его гробика, не хотела и мысли допустить, чтобы Господь решился отнять у меня мое сокровище. Я просила, настойчиво просила, почти требовала, чтобы Он, Которому все возможно, оживил моего ребенка; я не могла примириться с тем, что Господь может не пожелать исполнить по моей молитве. Накануне погребения, видя, что тело моего ребенка продолжает, несмотря на мои горячия молитвы, оставаться бездыханным, я, было, дошла до отчаяния. И, вдруг, у изголовья гробика, где я стояла в тяжелом раздумьи, меня потянуло взять Евангелие и прочитать в нем первое, что откроется. И открылся мне 16–й стих 18–й главы Евангелия от Луки, и в нем я прочла: «… пустите детей приходить ко Мне, и не возбраняйте им, ибо таковых есть царствие Божие».

Для меня эти слова были ответом на мою скорбь Самого Спасителя, и они мгновенно смирили мое сердце: я покорилась Божией воле.

При погребении тела Колюсика исполнилось его слово: у церкви намело большие сугробы снега, и чтобы гробик пронести на паперть, его надо было обнести кругом всей церкви. Это было мне и в знамение и в радость. Но когда моего мальчика закопали в мерзлую землю, и на его могилку лег холодный покров суровой зимы, тогда вновь великой тоской затосковало мое сердце, и вновь я стала вымаливать у Господа своего сына, не зная покоя душе своей ни днем, ни ночью, все выпрашивая отдать мне мое утешение. К сороковому дню я готовилась быть причастницей Святых Таин и тут, в безумии своем, дошла до того, что стала требовать от Бога чуда воскрешения. И — вот, на самый сороковой день  я увидела своего Колю во сне, как живого. Пришел он ко мне светленький и радостный, озаренный каким–то сиянием и три раза сказал мне:

— «Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя!»

— «Отчего нельзя?» — воскликнула я с отчаянием.

— «Не надо этого, не проси этого, мамочка!»

— «Да почему же?»

— «Ах, мамочка!» — ответил мне Коля: «ты бы и сама не подумала просить об этом, если бы только знала, как хорошо мне там, у Бога. Там лучше, там несравненно лучше, дорогая моя мамочка!»

Я проснулась, и с этого сна все горе мое, как рукой сняло.

Прошло три месяца, — исполнилось и второе слово моего Коли: за ним в обители Царя Небеснаго следом ушел к Богу и его крестный».

Много мне разсказывала дивнаго из своей жизни раба Божия Вера, но не все поведать можно даже и своим запискам: живы еще люди, которых может задеть мое слово… В молчаний еще никто не раскаивался: помолчим на этот раз лучше!..

Пошел я провожать Веру с ея Сержиком через наш сад по направлению к монастырской больнице. Это было в день  их отъезда из Оптиной. Смотрю: идет к нам навстречу один из наиболее почетных наших старцев, отец А., живущий на покое в больнице. Подошли мы под его благословение; протянул и Сержик свои рученьки…

— «Благослови», — говорит, — «батюшка!».

А тот сам взял да низехонеко, касаясь старческой своей рукой земли, и поклонился в пояс Сержику…

— «Нет», — возразил старец, — «ты сам сперва — благослови!»

И к общему удивлению, ребенок начал складывать свою ручку в именословное перстосложение и иерейским благословением благословил старца.

Что–то выйдет из этого мальчика?

Когда мои сыновья были в 1937 г. арестованы и по сообщению Г.П.У. были высланы на 10 лет без права переписки, то о моем материнском горе и говорить нечего. Много, много горьких слез пролила, но ни единой даже мимолетной мыслью не роптала, а искала только утешения в Церкви, а оно могло быть только в катакомбной Церкви, которую я везде искала, и милостью Божией всегда находила очень скоро; к горе свое изливала истинным — Богу угодным священникам, которые там совершали тайныя Богослужения. Так было, когда после ареста сыновей, я из Сибири уехала в Москву. Сестра моя, которая к ужасу моему признавала советскую церковь, не была арестована, несмотря на то, что была фрейлиной. Она мне указала на одну бывшую нашу подругу детства, с которой она расходилась в вопросах Церкви, т. к. та принимала горячее участие в тайных Богослужениях. Меня встретила эта дама и другие члены этой тайной святой Церкви с распростертыми объятиями. Жить в Москве я не имела права, и поселилась за 100 верст в городе Можайске…

Абсолютно без денег я взяла патент на право продажи искусственных цветов на московском базаре. Мне разрешалось проживать у сестры не более одних суток, но мне помог дворник. Все дворники назначались от Г.П.У. для доклада обо всем, что делалось в доме. Дворник того дома жил в сыром подвальном помещении с семьей крайне бедно. Он пришел ко мне и спросил: «Хочешь ли ты, чтобы я тебе помог? А ты помоги мне! Я обязан по приезде кого-нибудь немедленно сообщать, а ты приезжай и живи хоть по две недели, да сколько хочешь, а я сообщать не буду. Если же придут с обыском, или проверкой, то покажу, что ты приехала сегодня утром; а ты мне помогай понемногу от продажи своих цветов». Я, конечно, согласилась и так оно и было до 1941 г., когда неожиданно немцы перешли границу, и в тот же день  никому кроме, конечно, слуг сатаны, не был разрешен въезд в Москву. И так, проживая у сестры подолгу, я посещала все богослужения, которыя производились у частных лиц в разных районах Москвы. Был у нас священнослужителем и духовником о. Антоний, уже немолодой иеромонах. Постоянно слышу: «Как велит старец; что скажет старец и т. д». Я спросила отца Антония, где могла бы я увидеть этого старца, чтобы излить свое горе и получить утешение! Когда о нем упоминали, то с необычайным благоговением, и называли святым необычайным.

«Нет», сказал о. Антоний, «этого никак нельзя, и все, что Вам потребуется от него, я буду ему передавать. В 1941 г. в Можайске я познакомилась с одной дамой, высланной из Москвы за арест мужа и единственной дочери. Она оказалась тоже членом катакомбной Церкви и была с самых первых лет священства старца, его духовной дочерью. Она мне сообщила, что старец (имени не называла) живет сейчас в деревне в двух верстах от Можайска и она тайно посещает его Богослужения. На мой вопрос нельзя ли ей попросить его принять меня, она ответила: «Нет, это невозможно, т. к. все молящиеся лишены этого, т. к. Г.П.У. его 25 лет разыскивает, и он переходит по всей России с одного места на другое, будучи Духом Святым, как видно, оповещен, когда надо уйти. Конечно, я скорбела, но делать было нечего. День  Св. Троицы в том году был 7 июня. Как ничего не бывает случайным, так было и тут: я не могла быть в Москве, и с грустью сидела вечером накануне одна у себя в комнате. Слышу легкий стук в окошко; взглянула и поразилась.

Стучит немолодая монахиня, одетая по-монашески, несмотря на строжайшее запрещение носить такую одежду. Дело было под вечер. Я отворила дверь и она вошла ко мне со словами: «Батюшка старец о. Серафим приглашает вас завтра рано утром к себе, и, если желаете, то можете исповедаться и приобщиться Св. Тайн. Она указала мне какой дорогой идти и быть осторожной. Перед самой деревней было поле ржи уже колосившейся и советывала идти согнувшись. Дорога через это поле, как раз упиралась в избу, где жил старец, а прямо напротив через дорогу был исполком. Нечего и говорить о моем чувстве, когда монахиня, крайне приветливая своим светлым лицом, ушла. Звали ее мать Н. При старце были две монахини, другую звали мать В. Они неразлучно были с ним. Старец жил иногда даже месяца два спокойно и совершенно неожиданно в разные часы дня и ночи вдруг говорил: «Ну, пора собираться!» Он с монахинями надевали рюкзаки, где были все богослужебные предметы, и немедля уходили, куда глаза глядят, пока старец не остановится и не войдет в чью-нибудь избу, очевидно по наитию Свыше. Рано утром я пошла. Вхожу не с улицы, а, как было указано с проселочной дороги в заднюю дверь. Передо мной — дивный, еще совсем не старый монах. Описать его святую наружность не найду слов. Чувство благоговения было непередаваемо. Я исповедывалась и дивно было. После совершения Богослужения и принятая мною св. Тайн, он пригласил меня пообедать. Кроме меня была та дама, о которой я писала выше. Обе монахини и еще одна его духовная дочь, приехавшая из Москвы. О, милость Божия: я никогда не забуду той беседы, которой он удостоил меня, не отпуская втечение нескольких часов.

Через день  после того счастья духовнаго, что я испытала при посещении о. Серафима, я узнала от той дамы, что на другой день, когда сидели за чаем, о. Серафим встал и говорит монахиням: «Ну, пора идти!» Они мгновенно собрались и ушли, и через полчаса не более, пришло Г.П.У., ища его, но Господь его укрыл.

Прошло три месяца, немцы уже были в Можайске, когда, вдруг, опять легкий стук в окно, и та же монахиня Н. пришла ко мне со словами: «О. Серафим в г. Боровске, который сутки был занять немцами (40 верст от Москвы) и прислал меня к Вам передать свое благословение и велел открыть Вам, Что он тот Сережа, которому поклонился иеромонах А».

Блаженная кончина Старца Анатолия

Смятенье в народе, вызванное революционным безбожьем устремляло верующих к старцам за духовной поддержкой. Начались гонения на монахов со стороны властей. В Оптиной устроили музей, позднее советский «Дом Отдыха». Монахов ссылали, арестовывали, издевались над религией. Трогательна повесть об о. Никоне, что пел в хоре. У него была небольшая рыжая бородка. Приехала комиссия; его арестовали и сослали и там предавали мукам и пыткам за веру. Через некоторое время получили его друзья по духу от него радостное, восторженное письмо. «Счастью нет предела», писал он приблизительно так, «я захлебываюсь от счастья. Только подумать, слова моего Спасителя сказаны мне лично — «блаженни есте, егда поносят вам, и изженут, и рекут всяк зол глагол, на вы лжуще Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех». И я это испытываю. Жду не дождусь, когда Господь мой решит Свой суд».

Пришла чреда и к о. Анатолию. Его красноармейцы обрили, мучали и издевались над ним. Он много страдал, но когда возможно было, принимал своих чад. К вечеру 29–го июля приехала комиссия, долго распрашивали и должны были старца арестовать. Но старец, не противясь, скромно попросил себе отсрочку на сутки, дабы приготовиться.

Келейнику, горбатенькому о. Варнаве, грозно сказали, что бы приготовил старца к отъезду, т. к. завтра увезут, и на этом уехали. Воцарилась тишина и старец начал готовиться в путь. На другой день  утром приезжает комиссия. Выходят из машины и спрашивают келейника о. Варнаву: «Старец готов?» «Да», отвечает келейник, «готов», и отворив дверь вводить в покои старца. Каково же было удивление их, когда их взору предстала такая картина. Посреди келлии в гробу лежал «приготовившийся» мертвый старец! Не попустил Господь надругаться над Своим верным рабом и в ту же ночь принял Своего готоваго раба, что было 30–го июля 1922 года, в память перенесения мощей преп. Германа Чудотворца Соловецкаго.

Его духовная дочь, Е. Г. Р. свидетельствует: «В 1922 году, перед Успенским постом, получаю от батюшки о. Анатолия письмо, которое оканчивается так: «хорошо бы было тебе приехать отдохнуть в нашей Обители». Сразу не собралась, не поняла, почему батюшка зовет приехать;

а когда приехала в Оптину — было уже поздно: на другой день  был 9–ый день  со дня смерти дорогого батюшки. Батюшка о. Анатолий скончался 30–го июля 1922 года. Грустно было; чувствовалась потеря близкаго человека, котораго никто замените не может. К 9–му дню съехались различныя лица, в разговоре с которыми, я узнала, что не я одна опоздала, были и другия опоздания, которых батюшка вызывал или письмом, или явившись во сне. Но были и такие, кто застали еще батюшку живым».

О погребении Старца Анатолия сведений у нас нет, но известно, что его положили рядом с могилой Старца Макария. При том, когда копали, то могила Старца Макария обвалилась, гроб приоткрылся и тело блаженнаго старца обнаружилось совсем сохранившимся.

В заключение приведем несколько строчек другой духовной дочери Старца Анатолия, Монахини Марий, писавшей в Бар–Град:

«Как хочется вернуть хоть на месяц то блаженное времячко дорогой и незабвенной духовной моей родины — Оптиной. Когда, будучи уже взрослой, гостя там месяца по два с половиной, чувствовала себя безмятежно счастливой, как ребенок под нежно–любящей опекой старца–отца, заменяющаго одновременно и мать и брата и друга и няню, с тою лишь разницею, что в нем, в этом старце–отце все скреплено и покрыто неземной любовью.

Вспомните, родная, вспомните Владимирскую церковь, а в ней толпу богомольцев 80–70 человек. Кто не был утешен его словом, отеческой улыбкой, взглядом, истовым преподанием св. благословения, его смиренным видом. Кто?.. Только вышел Батюшка — у всех уже лица просияли, несмотря на гнетущее настроение — с радостью редко кто приезжал туда. Ушел Батюшка — все то же сияние у всех. Крестясь с сердечным успокоенным вздохом с благодарностью к Богу, уходят богомольцы в путь часто далекий, приходя к нему иногда только лишь за тем, чтобы принять благословение и получить в наставление. Что-нибудь, сказанное на ходу. 16 лет жила под руководством незабвеннаго Батюшки Анатолия. 16 лет сплошной духовной радости. Слава Богу, давшему испытать мне неземную радость здесь еще на земле, видеть небеснаго ангела. В этой тяжелой скорбной жизни часто воспоминания живыя хоть на минуту дают успокоение и за то благодарение Создателю».

Отец протоиерей Николай Михайлович Сангушко–Загоровский (в монашестве Серафим) (1872–1943)

Известно, что Старец Анатолия, следуя своему старцу, благословлять некоторых принимать на себя этот редчайший путь подвига: духовно окормлять, наставлять и врачевать. Одним из них был отец Николай, жизнеописание котораго ниже повествуется.

И. М. Концевич поступил в Киевский университет перед войной 1914 г. и, когда этот университет был во время войны эвакуирован далеко вглубь России, он предпочел перейти в Харьковский. В г. Харькове, при содействий коллеги, знакомаго семьи Загоровских, он нанял в их доме комнату.

Здесь уместно упомянуть об облике о. Николая, каким его застал И. М. Батюшка был невысокаго роста, широкоплечий и скорее полный. У него была окладистая борода, но волос почти не было. Чертами лица он напоминал греческаго философа Сократа. Но выражение его лица было несравнимым ни с кем. Оно дышало лаской, приветливостью, сияло и светилось необычайной добротой и привлекало всех и каждаго.

Живя у Загоровских, Иван Михайлович часто прислуживал о. Николаю в церкви и сопровождал его, когда о. Николай служил молебны в частных домах, ограждая его от стекавшагося и теснившаго его народа. Был он участником одного из паломничеств, какия от времени до времени организовывал Батюшка.

Таким образом И. М. знали почитатели о. Николая, как церковника–студента, что в те времена являлось исключением. Эти почитатели о. Николая, встретив И. М. во время гражданской войны и узнав его, оказали ему ценныя услуги. Одним из них он был даже спасен от смерти.

И. М. Концевич читал в Сан–Франциско два раза лекцию об о. Н. Загоровском. Материалом для этого ему послужили прежде всего его личныя воспоминания. Пользовался И. М. также сведениями, полученными им от дочери покойнаго о. Николая — Лидий Николаевны Бобрищевой, умершей в Париже в 1964 г. Но главное, — это — разсказы бывшей послушницы Ульяши Ноздриной, сопровождавшей о. Протоиерея в его изгнании и постриженной им с именем Магдалины.

Лекция И. М. Концевича была в свое время записана, и мы здесь представляем ея содержание.

Отец Николай происходил из древняго княжескаго рода, обедневшаго и перешедшаго в духовное сословие. Отец его, о. диакон Михаил Феоктистович, жил на окраине Ахтырки, называвшейся Гусыницей. Он был человеком мягкаго характера, не от мира сего. Кроме церкви ничего для него не существовало, он не входил в вопросы, касающиеся дома и семьи. Зато жена его, Параскева. Андреевна, рожд. Роменская, была властной женщиной. Она отличалась исключительным природным умом и большими способностями. Оставшись очень рано вдовою, она поставила на ноги троих детей: Михаила, Анну и самаго младшаго — Николая. Мать–дьяконица была безграмотной, однако понимала значение образования и старалась всеми силами дать таковое детям. Старший сын, Михаил, очень одаренный, окончив семинарию, поступил в Академию, но по бедности не окончил таковой и рано умер от чахотки. Младший, рос на лоне природы на Гусынице среди крестьянских детей. Его лучший приятель назывался Яшко. С ним они потихоньку курили и чуть не устроили пожар на сеновале. Летом ловили раков и рыбу в реке Ворскле. В лесу собирали ягоды и грибы. Коля Загоровский был чрезвычайно живой, веселый, подвижной. С детства любил народныя песни, а также свой родной малороссийский язык на котором впоследствии охотно изъяснялся в домашней обстановке.

Поступив в семинарию, он стал писать стихи. Но учиться не любил, особенно ненавидел математику. И еще в детстве, вместо того, чтобы идти в школу, он «ховался», забравшись на грушу, или в колоду, которая по-украински называется «жлукто», куда ссыпали золу для стирки белья. Мать, изловив его, накидывала ему веревку на шею и вела с позором по всей деревне в школу. Когда пришло время учиться в семинарии, Коля все же там оказался среди самых лучших учеников, одаренным литературным талантом. В старших классах преподаватель русскаго языка устраивал спектакли. Молодой Загоровский при этом обнаружил исключительный талант комика. Стоило ему появиться на сцене — это вызывало бурю смеха в рядах публики. Однажды местный архиерей, заинтересованный такой необыкновенной способностью семинариста, пожелал увидеть его игру. Как полагается, Владыку усадили в первом ряду, в кресле. На сцене появился комик, и сразу же зала разразилась сплошным хохотом. Архиерей смеялся со всеми. Чем дальше продолжалась игра, тем общий смех возростал. Владыка смеялся и смеялся, без удержу, пока его смех не превратился в настоящую истерику. Пришлось его вынести из зала на кресле.

Слава Загоровскаго, как комическаго актера, распространилась далеко за пределами семинарии. Знаменитый на Украине артист–предприниматель приглашал его в состав своей труппы, предлагая ему завидный оклад. Но Параскева Андреевна слышать не хотела об этом: «Я хочу тебя видеть в золотых ризах, иначе прокляну!» — заявила она сыну. Пришлось покориться. Супруга отца Николая, Екатерина Ивановна, была образованная, как полагалось — епархиалка. Было у них двое детей. Село, где протекало его пастырство, называлось Малыжино. Это была непроходимая глушь. Отцу Николаю там негде было проявите свою богато–одаренную натуру. Драму, которую пережил молодой священник, легко себе представить. Икона Божией Матери, им столь прославляемая, была несомненно свидетельницей его горьких слез и душевнаго страдания. Действительно, как могла такая кипучая натура примириться с прозябанием в глухом и диком захолустье? И как должна была быть глубока внутренняя борьба этого человека, чтобы смогло совершиться превращение артиста–комика в знаменитаго духовнаго проповедника и народнаго пастыря! Но такое перерождение совершилось в действительности: блестящие душевные таланты преобразились в духовные. Явное чудо было налицо. Икона Божией Матери, почитаемая о. Николаем как чудотворная, написана в итальянском стиле и вовсе не является копией древней иконы «Взыскание погибших». А между тем о. Николай дал ей именно такое наименование! Последнее наводите на мысль, что юный иерей был на краю отчаяния, и Сама Божия Матерь поставила его на правильный путь. Икону «Взыскание погибших» о. Николай впоследствии украсил драгоценными камнями.

Народ полюбил о. Николая и окружил его тесным кольцом, но когда пришло время дать детям образование, он перевелся в Харьков и стал настоятелем городского больничнаго храма. Здесь о. Николай продолжал, как и в деревне, служить перед иконой акафисты и произносить проповеди. Его не смущало, что вначале присутствовали одна или две старушки, но, конечно, ему не могло не быть грустно видеть отсутствие народа. Такое положение, однако, длилось недолго: очень скоро народ повалил валом. Слава о нем, как о Златоусте, распространилась по всему Харькову. Маленький больничный храм стал набиваться так туго, что стены от людского дыхания становились мокрыми. За обедней о. Николай произносил две проповеди, одну из которых посвящал Евангелию дня. Кто–то сказал: «Батюнечка говорил сегодня недолго, только полтора часа». Уходил он из храма чуть ли не в 3 часа дня.

При Батюшке образовался особый хор, с которым он посещал частные дома для служения молебнов. Его приглашали нарасхват. После молебна пили чай и общим хором пели «псальмы» — духовные стихи. Многие из них были написаны самим Батюшкой. И. М. Концевич и молодой человек, котораго звали Демочкой, иногда сопровождали Батюшку.

Вокруг о. Николая стал собираться женский монастырь. Устройство его шло полным ходом, и все приготовления были закончены, когда разразилась революция. Офицально монастырь так и не был никогда открыть, но существовал тайно. Одной из будущих монахинь была Ульяша Ноздрина. Она, было, собиралась выйдти замуж, но однажды вошла в церковь в то время, когда произносил проповедь о. Николай. Это решило навсегда ея судьбу: жениху она отказала и избрала монашеский путь. Ульяшу выбрал о. Николай в спутницы, когда настало время изгнания.

Как уже было выше сказано, о. Николай устраивал народныя паломничества. В одном из них принимал участие И. М. Концевич. В этом паломничестве участвовало несколько тысяч человек. Шли группами, и перед каждой несли крест, иконы, хоругви. Шли с пением, но так, чтобы следующая группа не могла слышать пения ей предшествовавшей. Перед ней несли другой крест, иконы, хоругви, и шло уже свое пение. Таких крестных ходов было множество, сколько их следовало — И. М. не мог сказать. Незадолго до конца пути, о. Николай поднялся на пригорок и обратился к народу со словом. Он сказал, что предстоит моление о дожде, ибо царила злейшая засуха.

Когда пришли на место, народ расположился в лесу вокруг Куряжскаго монастыря. Так как храмы не могли вместите всех пришедших, всенощная служилась всю ночь на возвышении в лесу. Все это время, до самаго разсвета, иеромонахи исповедывали пришедших людей. Когда утром служилась Литургия, причастники причащались из всех чаш, имевшихся в монастыре. Это заняло пол-дня. Когда причащение окончилось, о. Николай произнес следующее слово: «Теперь мы будем служить молебен о дожде. Падите все ниц и молите Бога до тех пор пока не закапают на землю небесныя слезы». Народ упал на землю. И вдруг на чистом небе стали появляться тучи, и на пыльную землю, действительно, стали капать тяжелыя, как слезы, крупныя капли дождя, вздымавшия пыль на дороге… Когда начался дождь, народ, было, кинулся к о. Николаю, но монахи его окружили и увели в монастырь. Все бросились кто куда мог, чтобы укрыться. Когда все укрылись, разразился сильнейший ливень.

После трапезы пришел к о. Николаю звонарь и спрашивает:

«Прикажете ли звоните сбор?» О. Николай задумался, опустил голову. Потом сказал: «Звоните!»

Дождь продолжал лить, как из ведра… Но как только стал раздаваться звон на обратный путь, дождь сразу прекратился. Возвращаясь домой в Харьков, толпа богомольцев шла по улицам с ветвями в руках и с восторженным пением «Христос Воскресе!» Жители города открывали окна, пораженные недоумением при виде такого ликования двигавшейся толпы людей.

Популярность о. Николая среди простого народа была необычайна. В Харькове, после японской войны, развелось особенно много злоумышленников. Знаменита была Соня–золотая ручка. Жили воры на Холодной горе. Но вот кто–то из них смертельно заболевает. Были случаи, что посылали за о. Николаем, котораго тогда вели ночью по глухим тропинкам. Псаломщик дрожал и трясся от страха. В пещере, куда их приводили, лежали в углу награбленныя шубы. Но никто из грабителей не обижал о. Николая. Только после революции какой-то революционер–бандит сорвал с него золотой крест.

Еще в период жизни в Харькове, от стояния на ногах во время долгих служб и молений у о. Николая образовались на ногах раны. Но он над собой острил, говоря, что, если ноги его не несут, то ему приходится самому их нести.

С годами о. Николай начал старчествовать по благословению Оптинскаго старца о. Анатолия (Потапова).

Началась революция. Массы людей, группировавшихся вокруг о. Николая, не были, надо думать, революционно настроены. Влияние о. Николая было очень велико и далеко простиралось. Еще в самом начале, учитывая все это, большевики призвали о. Загоровскаго и предложили ему войти с ними в известное соглашение. От него требовалось только одно: не произносить против коммунистов проповедей. Они даже предлагали ему субсидию золотом на его благотворительность. На это предложение о. Николай ответил, что он служит Единому Богу и никому больше.

Вскоре его арестовали и посадили в тюрьму (Возможно, что арест о. Николая последовал после того, как он с толпой народа отстоял от разгрома монастырь, где находилось местопребывание харьковскаго архиерея, каким в то время был Владыка Митрополит Антоний Храповицкий). Как только весть об аресте о. Николая распространилась, площадь перед тюрьмой покрылась вся крестьянскими подводами, полными деревенской провизией. Пока о. Николай содержался в тюрьме — все узники кормились привезенным ему питанием.

Видя такую великую народную любовь к о. Николаю, власти решили, что спокойнее будет, если его удалите из Харькова. Ему было предложено покинуть город и уехать подальше. О. Николай, взяв с собой Ульяшу, уехал в Петербург. Многия монахини хотели его сопровождать, но выбор его мудро остановился на Ульяше — прежде всего из–за ея беззаветной преданности и крепкаго здоровья. В шутку он говорил ей: «У тебя не голова, а котел». Правда, она много не разсуждала, зато была предана не на словах, а на деле. Кто бы мог перенести все то, что она перенесла!

Итак, о. Николай и Ульяша оказались в Петербурге. Это было время, когда появилась, так называемая, Живая Церковь. Ходя по городу, о. Николай с Ульяшей кругом обходили, где стояли живоцерковные храмы. Оба они с интересом осматривали дворцы, и это не только в Петербурге, но ездили в Царское Село, Петергоф, и проч. Однажды они вошли в церковь, близкую от их жилья. Тут на о. Николая с криком гневно набросилась бесноватая: «Ах ты, плешивый, ах ты, плаксивый — и сюда ты явился мучить нас?» Кругом стоявшие люди недоумевали, глядя на скромную фигуру о. Николая, одетаго в простое крестьянское платье. Но скоро люди почувствовали, что перед ними находится не совсем обыкновенный человек, как ни старались изгнанники держаться в тени. Вот пример. О. Николай лежал в тот день  больной. Раздался звонок.

Ульяша открывает дверь и видит — на пороге стоят цыгане. «Здесь живете батька, который гадает?» — спрашивают они. «Нет», отвечаете Ульяша. «Как же», говорят цыгане, «нам ведь дали адрес: Боровая, 46. Скажите Батьке, что у нас украли лошадь». Ульяша идет к о. Николаю и говорит: «Пришли цыгане, но вы их принять не можете. У них украли лошадь. Если вы их приметь — мы пропали. Нам же нельзя никого принимать». — «Хорошо», говорит о. Николай, «принять их нельзя, но все же скажи им, чтобы поискали лошадь у соседа». Через несколько дней цыгане снова явились, но теперь с кульками провизий. Лошадь была найдена у соседа.

Другой случай был такой. О. Николай никогда никуда не ходил, — только в церковь. Вдруг пришла женщина и умоляет его напутствовать умирающую. Против всех своих правил, о. Николай собрался и пошел, взяв с собой, им почитаемую, икону Божией Матери «Взыскание погибших». В мансарде на кровати лежала молодая женщина без памяти. Из уст ея струилась окровавленная пена. Двое детей горько плакали. «Деточки», сказал о. Николай, «молитесь Божией Матери — Она услышит детскую молитву». Батюшка начал молебен с акафистом перед принесенным им образом. Слезы текли ручьями по лицу о. Николая, он буквально обливался слезами. После молебна ему говорят: «Батюшка, вы же не прочли отходной!» — «Не нужно», — ответил он. Вскоре пришли к о. Николаю благодарныя дети и принесли ему цветы и вышитый пояс, какой носило духовенство в России. После этого пришла и сама выздоровевшая женщина. Она, хотя и была без сознания во время молебна, но чувствовала, как в нее вливается живая сила. Она стала преданной духовной дочерью о. Николая пока он жил в Петербурге.

Вот еще достопамятный случай прозорливости о. Николая. Пришлось Батюшке с Ульяшей искать новую квартиру, т. к. к ним стало ходить черезчур много народа. Они нашли прекрасное помещение. Ульяша обрадовалась и весело заговорила: «Вот хорошо! Здесь, Батюшка, поставим вашу кроватку, здесь стол». Но о. Николай стоите бледный и ничего не говорит. Наконец, он обратился к хозяйке: «Скажите, что тут у вас произошло?» Оказалось, что здесь повесился чекист. Конечно, это помещение они не наняли.

Пребывание в Петербурге, по теперешнему в Ленинграде, окончилось для о. Николая знаменитой «Святой Ночью» — по выражению верующих петербуржцев, когда в одну ночь арестовали 5 тысяч человек из тех лиц, кто особо был предан Церкви.

Тюрьма, куда заключили о. Николая, была настолько переполнена, что несчастный иерей Божий простоял на ногах 9 дней, пока один урка не сжалился и не уступил ему место под столом, где он мог лечь на пол. После этого о. Николая сослали в Соловки. Матушка Екатерина Ивановна, в сопровождений верной Ульяши, предприняла далекий путь, чтобы навестить Батюшку. Когда они обе прибыли и им разрешили его увидеть, он вышел к ним бритый, исхудавший. Это было время поста. Но при передаче провизий требовалось, чтобы продукты непременно были мясными. Ульяша состряпала котлеты из чечевицы, которыя сошли за мясныя.

После пребывания на Соловках, о. Николай с другими узниками был отправлен на крайний север на поселение. Шли они пешком по тундре, переступая с кочки на кочку. Донимала мошкара. В одном месте путники заночевали в покинутой часовне. Проснувшись, о. Николай увидел, что он спал под образом «Взыскания погибших». Это его обрадовало несказанно, он почувствовал, что находится под покровом Царицы Небесной. Он лишь один дошел до места назначения: остальные не выдержали и умерли в пути.

Ульяша, жертвенная, как всегда, и здесь не оставила Батюшку. Она приехала к нему на телеге одна, везя корзину с провизией. Проехала тысячи верст. Путь шел тайгой. Часто она бывала поражена зрелищем колыхающагося на небе севернаго сияния. Сам Бог ее хранил, и она добралась благополучно. Батюшка охранялся часовыми. Ульяша не потерялась. Солдат она называла Петькой, или Ванькой, хлопала их по спине, вспоминала им их собственную мамку. «Это мой дядька», говорила она им, «он взял меня к себе, сиротку, и воспитал. У тебя тоже есть мамка — вспомни о ней! Отпусти ко мне дядьку обедать!» Разрешение давалось, и Батюшка ходил обедать к Ульяше.

Наконец, о. Николай отбыл свой срок наказания. Его отпустили жить, где он захочет, кроме Харьковской губернии. Взглянув на карту, он увидел, что ближайшим городом к Харькову будет Обоянь Курской губернии. Вот они едут в поезде и уже приближаются к цели. Они говорят между собой о том, что, выгрузившись из вагона, совсем не знают, что дальше делать. Их разговор услышала ехавшая с ними просто одетая особа, оказавшаяся женой ссыльнаго священника, котораго она ездила навестить. Зорко всмотревшись, она признала в лице о. Николая духовное лицо. Матушка сообщила своим спутникам, что в Обояни существует тайный женский монастырь. Она дала им его адрес. Добравшись туда, путешественники позвонили. Им открыла двери мать привратница.

Узнав, что они просят их приютить на ночь, монахиня категорически им заявила, что это невозможно: они сами скрываются и, если начнут пускать к себе посторонних, это сейчас же привлечете к ним внимание. «Все же доложите о нас игумении», — попросил о. Николай. Мать игумения не заставила себя ждать, она скоро вышла и приветливо их пригласила разделите с монахинями трапезу. Что же оказалось? В ночь их приезда явился игумении во сне преп. Серафим и сказал: «К тебе прибудет харьковский Серафим, ты его приими». Батюшка заплакал и сказал: «Я о. Николай». Но в действительности он был в Соловках тайно пострижен и назван Серафимом. Он не ожидал, что еще вернется в мир и что жизнь его продолжится, и принял тайно монашество. В то время Ульяша этого не знала, но впоследствии, уже живя в Обояни, при служении о. Николаем Литургии, она слышала, как он, причащаясь, именовал себя иеромонахом Серафимом.

Квартиру в Обояни они не замедлили найти. О. Николай днем никогда не выходил на улицу. Только глубокой ночью он выходил на двор подышать свежим воздухом. Он ежедневно служил Литургию.

Проскомидия с безконечным поминовением живых и умерших тянулась часами. Иногда ночью являлись к нему его харьковския монахини, и он так руководил их тайным монастырем.

Ульяша жила в Обояни в полном послушании у Батюшки. Она была им пострижена в монашество и названа Магдалиной. Поступила она работать в госпиталь в качестве санитарки. Неожиданно пришло распоряжение: все малограмотные обязаны сдать экзамен по программе десятилетки — иначе увольнение. На несчастье, учитель русскаго языка на курсах при госпитале сделал предложение Ульяше: она ему отказала, и он люто ее возненавидел. О. Николай стал Ульяше давать уроки. Наступили экзамены. Батюшка написал сочинение под заглавием «Утро в поселке» и приказал Ульяше взять его с собой на письменный экзамен и переписать, когда объявят тему. Заданной темой было, действительно, «Утро в поселке». К устному экзамену о. Николай порекомендовал Ульяше выучить наизусть одно стихотворение. «Когда спросят, кто его знает — ты подыми руку». О нем, действительно, спросили, и одна Ульяша знала эти стихи наизусть. Так удалось миновать злобу учителя русскаго языка. С математикой было сложнее. Сам о. Николай был очень плохим математиком. Он пригласил учителя и, раскрыв учебник по алгебре, указал ту страницу, которую Ульяша должна была усвоить. Спросили на экзамене именно это самое. Ульяша сдала десятилетку и из санитарки стала медсестрой.

Наступило время второй мировой войны. Из госпиталя г. Обояни отправлялся на фронт отряд медицинскаго персонала. В нем была и Ульяша. О. Николай должен был остаться один — старый, больной, неработоспособный, измученный тюрьмами и ссылками … На железнодорожной платформе происходила посадка медицинскаго персонала. Поименно всех вызывали и сажали в поезд. Осталась не вызванной одна Ульяша. Поезд ушел… Ульяша поспешила домой. И что же она увидела? О. Николай стоял на молитве. Коврик, на котором он стоял, был весь мокрым от слез.

Город Обоянь заняли немцы. Солдаты были размещены по всем домам. Захватили они и домик, где помещался о. Николай. Ему было предложено спать на полу. Однако, солдаты были так поражены видом Старца, непрестанно пребывающаго на молитве, что не только не заняли его ложа, но даже снимали обувь, входя в его комнату, чтобы не потревожите молящагося.

Вскоре на санитарном автомобиле он был перевезен домой, в Харьков. Здесь о. Николай совершал в своем доме богослужения при большом стечении народа. Война кончалась. Началось немецкое отступление. О. Николай решил двинуться на Запад, ибо, как он говорил, большевиков он не был в силах снова увидеть. Когда он переезжал границу своего отечества, то горько заплакал. Но его уже ожидало отечество небесное. Жизнь его оборвалась при приезде в г. Перемышль. С ним случился удар. Его положили в больницу, где он прожил несколько дней. Умер он накануне праздника Покрова Пресвятой Богородицы.

Все произошло точь–в–точь, как он описал свою смерть в одном стихотворений, написанном лет 20 перед этим, в бытность его в Петербурге, еще в начале революции.

В этом стихотворений описаны последние теплые дни ранней осени.

Цветы отцветают. Падают на землю, шурша, осенние листья. Кротко улыбается умирающая природа, и с ней вместе кончает свои земные дни и сам священно–поэт. Как он описал, так все и произошло в действительности: стояла именно такая осень. Батюшка, который не отличался особой красотой при жизни, на смертном одре был более, чем прекрасен. Лик его носил отпечаток нездешняго мира, непередаваемой словами красоты. Приоткрылась как бы дверь в желанную, нездешнюю страну, где «праведницы сияют, яко светила».

Глава 17. Старец иеросхимонах Нектарий (+ 1928)

Предуведомление

«В Библии название и имя всегда имеют сокровенный и важный смысл», говорит старец Варсонофий Оптинский: «но и в жизни часто название местности, фамилия лица, словом, всякое имя имеют некий таинственный смысл, уяснение котораго иногда бываете не безполезно».

Жития предшественников о. Нектария составлялись сразу же после их смерти их близкими и их учениками, в мирной обстановке, когда все было свежо в памяти современников, когда легко можно было добыть любое сведение. Мы находимся в иных условиях, вдали от родины, и располагаем немногочисленными источниками, отрывочными сведениями. Пусть этот труд и послужит материалом будущему составителю жития этого великаго старца.

Кроме того, приступая к жизнеописанию Батюшки отца Нектария, предупреждаем читателя: кто не видел лично Батюшку, тот, по разсказам, не сможет ясно представить его образ. Трудно будет судить ему о характере, о качествах Батюшки: смирении, кротости, скромности.

По некоторым разсказам невидевший Батюшку может вынести неправильное впечатление о нем, как о весельчаке и балагуре, чего в действительности не было, да и не могло быть: редкие случаи его «веселости» были весьма своеобразны и трудно передаваемы; их можно воспроизвести только относительно, так как на бумаге не передать, ни интонаций голоса, ни взгляда его слезящихся глазок, ни скромной улыбки или другого благодатнаго выражения его лица, свойственнаго только ему одному, нашему дорогому Батюшке.

Невозможно передать его дивныя качества: воплощеннаго смирения, необычайных кротости и скромности, любви и всего непередаваемаго обаяния его благодатной личности.

Юные годы о. Нектария и период до старчества

Родители его, Василий и Елена Тихоновы, были жителями города Ливны, Орловской губ. Там родился и будущий старец. Отец его был приказчиком; по другой версий, рабочим на мельнице. Он рано умер; сам о. Нектарий говорил о себе: «Было это в ребячестве моем, когда я дома жил сам–друг с маменькой. Нас ведь с маменькой двое только и было на белом свете, да еще кот жил с нами … Мы низкаго были звания и при том бедные: кому нужны тагае–то?»

Похоронив мать в юношеском возрасте и оставшись круглым сиротой, Николай (так звали в миру о. Нектария) потянулся в Оптину Пустынь, находившуюся сравнительно близко от его родных месте и тогда уже славную во всех концах России. Вышел он в путь в 1876 г., 20–ти лет, неся с собой одно лишь Евангелие в котомке за плечами.

Вот приближается молодой Николай Тихонов к Оптинскому монастырю, расположенному на правом берегу красавицы–реки Жиздры, у опушки векового бора. Один вид обители успокаивает, умиротворяет душу, отревает ее от суеты мирской жизни. Еще большее впечатление производит скит, куда приходится идти по лесной тропинке среди многовековых сосен. В скиту Николая ждет встреча со старцем Амвросием, который в то время находился в зените своей славы. Приведем тут слова Е. Поселянина, пусть много позже посещал он Оптинский скит, но еще застал он старца Амвросия, а потому передает подобие того, что должен был видеть и чувствовать Николай Тихонов в описываемый нами момент.

В скитской ограде встретят суровые лики великих преподобных пустынножителей, держащие в руках развернутые хартий с каким–нибудь изречением из своих аскетических творений… Вы идете по выложенной плитняком дорожке к деревянной скитской церкви. С обеих сторон от вас цветут, красуются, благоухают на высоких стеблях, заботливо вырощенные, цветы.

Направо и налево от входа, вкрапленные в ограду, стоят два почти одинаковых домика, имеющие по два крылечка, и с внутренней стороны скита, и с наружной стороны. В одном из них жил великий старец Амвросий, в другом скитоначальник Анатолий.

Скит представляет из себя просторный отрадный сад с приютившимися в нем там, поближе к ограде, деревянными, большей частью, отштукатуренными белыми домиками келлии.

Хорошо тут в скиту в хлопотливый летний полдень, когда тянутся к солнцу и шибче благоухают цветы, и заботливо вьется над ними торопливая пчела, а солнечное тепло льется, льется волнами на тихий скит. Хорошо в лунную ночь, когда звезды с неба точно говорят неслышно со скитом, посылая ему весть о Боге. И скит безмолвно отвечает им воздыханием к небу, вечному, обетованному жилищу.

Хорошо и в ясный зимний день, когда все блестит непорочным снегом, и на этом снегу так ярко вырезывается зелень невянувших хвойных дерев…

Вспоминаются дальше счастливые годы, летний вечер первой встречи со старцем Амвросием.

Вот, бродите согбенный, опираясь на костыль, быстро подходит к нему народ. Короткия объяснения:

— Батюшка, хочу в Одессу ехать, там у меня родные, работа очень хорошо оплачивается.

— Не дорога тебе в Одессу. Туда не езди.

— Батюшка, да ведь я уже совсем собрался.

— Не езди в Одессу, а вот в Киев, или в Харьков.

И все кончено. Если человек послушается — жизнь его направлена.

Стоят какие–то дальше мужики.

— Кто вы такие? — спрашивает старец своим слабым ласковым голосом.

— К тебе, батюшка, с подарочком, отвечают они, кланяясь: костромские мы, прослышали, что у тебя ножки болят, вот тебе мягкие лапотки сплели …

С каким радостным, восторженным чувством войдешь, бывало, в тесную келлию, увешанную образами, портретами духовных лиц и лампадами, и видишь лежащаго на твердой койке, покрытым белым тканьевым одеялом, отца Амвросия. Ласково кивнет головой, улыбнется, скажет какую–нибудь шутку, и что–то чудотворное творится в душе от одного его взгляда. Словно перед тобой какое-то живое могучее солнце, которое греет тебя, лучи котораго забрались в глубь души, в тайные злые уголки твоего существа, и гонят оттуда все темное и грязное, и сугубят в тебе все хорошее и чистое. И часто в каком–нибудь, как бы вскользь сказанном слове, чувствуешь, как он глубоко постиг всю твою природу. И часто потом, через долгие годы, вспоминаешь предостерегающее мудрое слово старца. А как умел смотреть, как без слов умел заглядывать одним взглядом во все существо… Чудеса творил невидимо, неслышно. Посылал больных к какому–нибудь целебному колодцу, или указывал отслужить какому–нибудь святому молебен, и выздоравливали… И вспоминается он, тихий, ясный, простой и радостный в своем неустанном страданий, как бы отлагающий лучи своей святости, чтобы не смущать нас, пришедших к нему со своими тяготами и грехами. Ведь он стоял в те дни уже на такой высоте, что являлся людям в видениях за сотни верст, зовя их к себе, что временами, когда он слушал богослужение, смотря на иконы, и к нему случайно подходили с каким–нибудь неотложным вопросом, бывали ослеплены тем благодатным светом, каким сияло его лицо.

И такой человек старался быть только ласковым, приветливым дедушкой, безхитростно толкуя с тобой о твоих больших вопросах и маленьких делишках!…»

Так должен был воспринять и вновь пришедший юноша Николай святость и духовную красоту Амвросия. Как цельная и прямая натура, он отдался ему всем своим существом. Весь мир для него сосредоточился в отце Амвросии.

О первых шагах молодого послушника Николая мы можем сказать лишь очень немногое со слов монахини Нектарий, записями которой мы располагаем.

«Пришел Николай в скит с одним лишь Евангелием в руках, 20–летним юношей, отличался красотой; у него был прекрасный ярко–красный рот. Для смирения старец стал называть его «Губошлепом».

В скиту он прожил около 50–ти лет (с 1876 г. по 1923 г.). Он нес различныя послушания, в том числе на клиросе. «У него был чудный голос, и когда однажды ему пришлось петь «Разбойника благоразумнаго», он спел так прекрасно, что сам удивился — он ли это поет (это сам старец монахиням разсказывал). Хороших певчих из скита переводили в монастырь — вот он, спевши Разбойника, испугался и принялся фальшивить. Его сперва перевели с праваго клироса на левый, потом и совсем сместили и дали другое послушание».

«Был очень застенчив: когда его назначили заведывать цветами, и старец послал его вместе с монахинями плести венки на иконы, он очень краснел и не смотрел на них. Была у него маленькая слабость: любил сладенькое. Старец разрешил ему приходить в его келью и брать из шкафа нарочно положенныя для него сладости. Однажды келейник спрятал в это условленное место обед старца. Старец потребовал свой обед, а в шкафу пусто! «Это Губошлеп съел мой обед», объяснил старец удивленному келейнику. Однажды молодому послушнику взгрустилось, что вот, все монахи от родных получают посылки, а ему некому послать. Узнали об этом монахини, наварили варенья, накупили сластей и послали ему посылочку по почте. Николай чрезвычайно обрадовался, схватил повестку и бегал в восторге по келлиям, всем показывал что и ему есть посылка.

Года через два по поступлении Николая в скит вышло распоряжение начальства о высылке из обители всех неуказных послушников, подлежащих военному призыву. «И мне», разсказывает сам о. Нектарий: «вместе с другими монастырский письмоводитель объявил о высылке меня из скита. Но к счастью моему, по святым молитвам Старца (о. Амвросия), опасность эта миновала. Письмоводитель вскоре объявил мне, что я отошел от воинской повинности только на двадцать пять дней. Прихожу к Батюшке и благодарю его за его молитвенную помощь; а он мне сказал: если будешь жить по–монашески, то и на будущее время никто тебя не потревожить, и ты останешься в обители навсегда». И слова старца оправдались.

«Когда о. Нектарий был на пономарском послушании, у него была келлия, выходящая дверью в церковь. В этой келлии он прожил 25 лет, не разговаривая ни с кем из монахов: только сбегает к старцу или к своему духовнику и обратно. Дело свое вел идеально, на каком бы ни был послушании: всегда все у него было в исправности. По ночам постоянно виднелся у него свет: читал, или молился. А днем часто его заставали спящим, и мнение о нем составили, как о сонливом, медлительном. Это он, конечно, дел а ль из смирения».

Итак, о. Нектарий провел 25 лет в подвиге почти полнаго молчания. Кто же был его прямым старцем? Отец ли Амвросий, или, как утверждает ныне покойный прот. С. Четвериков («Оптина Пустынь») — о. Анатолий Зерцалов? На этот вопрос отвечает сам о. Нектарий. Из нижеприведенных его слов рисуется его отношение к этим великим людям: о. Анатолия именует он «духовным отцом», а «Старец» это — исключительно о. Амвросий. — «В скит я поступил в 1876 г. Через год после этого, Батюшка о. Амвросий благословил меня обращаться, как духовному отцу, к начальнику скита иеромонаху Анатолию, что и продолжалось до самой кончины сего последнего в 1894 г. К старцу же Амвросию я обращался лишь в редких и исключительных случаях. При всем этом я питал к нему великую любовь и веру. Бывало, придешь к нему, и он после нескольких моих слов обнаружить всю мою сердечную глубину, разрешить все недоумения, умиротворить и утешить. Попечительность и любовь ко мне недостойному со стороны Старца изумляли меня, ибо я сознавал, что я их недостоин. На вопрос мой об этом, духовный отец мой иеромонах Анатолий отвечал, что причиной сему — моя вера и любовь к Старцу; и что если он относится к другим не с такой любовью, как ко мне, то это происходит от недостатка в них веры и любви к Старцу, и что таков общий закон: как кто относится к Старцу, так точно и Старец относится к нему» (Жизнеописание Оптинскаго старца иеросхимонаха Амвросия. Москва. 1900 г. стр. 134).

Старец и его действия не подлежать суду ученика. Его указания должны приниматься без всяких разсуждений. Поэтому даже защита старца воспрещается, т. к. это уже в каком–то смысле является обсуждением или судом. По неопытности своей о. Нектарий защищал в спорах своего старца, о. Амвросия, от нападок некоторых неразумных и дерзких братии. После одного из таких споров явился ему во сне его прозорливый духовник о. Анатолий (еще при жизни своей) и грозно сказал: «никто не имеет права обсуждать поступки Старца, руководясь своим недомыслием и дерзостью; старец за свои действия даст отчет Богу; значения их мы не постигаем» (Воспоминания Архим. Пимена, настоятеля Николаевскаго монастыря, что на Угреше. Москва, 1877 г., стр. 57).

Скажем несколько слов о скитоначальнике о. Анатолии. По словам о. Пимена, настоятеля Николо–Угрешскаго м–ря (оставившаго после себя ценныя записки, о. Анатолий Зерцалов разделял еще при жизни о. Амвросия его труды по старчеству. Он был из студентов семинарии, трудившихся в переводах святоотеческих книг при о. Макарий, совместно с о. Амвросием и о. Климентом Зедергольмом. «С 1894 года о. Анатолий состоял духовником всего братства и скитоначальником. Почти все посетители, бывшие у старца Амвросия на благословении, приходили за благословением и советами также к о. Анатолию; он был старцем и некоторых братии Пустыни и скита, и у большинства сестер Шамординской Общины», — так повествует о. Пимен. И добавляет: «Он настолько предан был умной молитве, что оставлял всякия заботы о вещественном, хотя и нес звание скитоначальника». После кончины о. Амвросия (1891 г.), о. Анатолий был старцем всего братства. Скончался 25–го января 1894 г. семидесяти двух лет.

Прямым учеником о. Анатолия был старец о. Варсонофий, (+ 1912), в миру полковник, прибывший в Оптину, когда о. Амвросий был уже в гробу. Старец Варсонофий обладал высокими духовными дарованиями, провел немало лет в затворе.

По вступлении о. Варсонофия в Оптину в 1891 г., о. Анатолий назначил его келейником к о. Нектарий, тогда иеромонаху. Под руководством последняго в течение десяти лет о. Варсонофий изучал теоретически и практически св. Отцов и прошел все монашеския степени вплоть до иеромонашества.

Но вернемся к о. Нектарию, который, пробыв два с половиною десятка лет в уединении и молчаний, ослабил, наконец, свой затвор. Дневник С. А. Нилуса «На берегу Божьей реки» (1909) дает нам облик будущаго старца, когда он начал изредка появляться среди людей. Мы видим о. Нектария, говорящаго притчами, загадками, с оттенком юродства, часто не без прозорливости. «Младенствующий друг наш», называет его Нилус. Эта манера о. Нектария была формой его вящей скрытности, из–за боязни обнажите свои благодатные дары.

Из этих записей возстает живой облик отца Нектария, выявляются его взгляды и воззрения, а также тут не мало есть и его личных разсказов о своем детстве. Поэтому записи его ценны в качестве биографическаго материала.

Готовимся к 8–му июня быть причастниками Святых Христовых Таин. Враг не дремлет и сегодня перед исповедью хотел было, угостите меня крупной неприятностью, подав повод к недоразумению с отцом настоятелем, котораго я глубоко почитаю и люблю. Но не даром прошли для меня два года жизни бок о бок с монашеским смирением Оптинских подвижников — смирился и я, как ни было то моему мирскому самолюбию трудно. Было это искушение за поздней обедней, после которой мы должны были с женой идти на исповедь к нашему духовному старцу, о. Варсонофию. Вернулись после исповеди домой, вхожу на подъезд, смотрю, — а на свеже–написанном небе моего этюда масляными красками кто–то углем крупными буквами во все небо написал по-французски — La nuee (туча).

Я сразу догадался, что виновником этого «озорства» не мог быть никто другой, кроме нашего друга, отца Нектария: это было так похоже на склонность его к некоторому как бы юродству, под которым для меня часто скрывались назидательные уроки той или иной христианской добродетели. Это он, несомненно он, прозревший появление тучки на моем духовном небе; он, мой дорогой батюшка, любящий иногда, к общему изумлению, вставить в речь свою неожиданное французское слово!… Заглянул я на нашу террасу, а он, любимец наш, сидит себе в уголку и благодушно посмеивается, выжидая, что выйдет из его шутки.

— «Ах, батюшка, батюшка!» — смеюсь я вместе с ним: «ну, и проказник!»

А «проказник» встал, подошел к этюду, смахнул рукавом своего подрясника надпись и с улыбкой объявил:

— «Видите, — ничего не осталось!».

Ничего и в сердце моем не осталось от утренней смуты. Несомненно, у друга нашего есть второе зрение, которым он видит то, что скрыто для глаз обыкновеннаго человека. Не даром же и благочестнаго жития его в монастыре без малаго сорок лет.

Сегодня первый день  церковнаго новаго года. Погода сегодня дивная.

Солнце по весеннему греет и заливает веселыми лучами наш садик и чудный Оптинский бор, с востока и юга подступивший почти вплотную к нашему уединению. Я вышел на террасу и чуть не задохнулся от наплыва радостно благодарных чувств к Богу, от той благодати и красоты, которыми без числа и без меры одарил нас Господь, поселив нас в этом раю монашеском. Что за мир, что за безмятежие нашего здесь отшельничества; что за несравненное великолепие окружающей нас почти девственной природы! Ведь, соснам нашим, величаво склоняющим к нам свои пышнозеленыя могучия вершины, не по полтысячи ли лет будет? Не помнят ли некоторыя из них тех лютых дней, когда злые татарове шли на Козельск, под стенами и бойницами котораго грозный их Батый задержан был на целыя семь недель доблестью отцов теперешних соседей Оптинских?.. И стою я, смотрю на всю эту радость, дышу и не надышусь, не налюбуюсь, не нарадуюсь…

«И вспомнил Иаков, — слышу я за спиной своей знакомый голос: что из страны своей он вышел и перешел через Иордан только с одним посохом, и вот — перед ним его два стана. И сказал в умилении Иаков Богу: Господи, как же я мал пред Тобою».

Я обернулся, уже зная, что это он, друг наш. И заплакало тут мое окаянное и грешное сердце умиленными слезами к Богу отцов моих.

— «Господи, как же я мал пред Тобою!»

А мой батюшка, смотрю, стоите тут же рядом со мной и радуется.

— «Любуюсь я», — говорит, — «на ваше общежитие, батюшка барин, и дивуюсь, как это вы благоразумно изволили поступить, что не пренебрегли нашей худостью».

«Нет, не так», — возразил я, — «это не мы, а обитель ваша святая не пренебрегла нами, нашим, как вы его называете, общежитием».

Он, как будто не слыхал моего возражения, вдруг улыбнувшись своей тонкой улыбкой, обратился ко мне с таким вопросом:

— «А известно ли вам, сколько от сотворения мира и до нынешняго дня было истинных общежитий?

Я стал соображать.

— Вы лучше не трудитесь думать, я сам вам отвечу — три!»

— «Какия?»

— «Первое — в Эдеме, второе — в христианской общине во дни апостольские, а третье»…

Он приостановился… «А третье — в Оптиной при наших великих старцах».

Я вздумал возразить: — «А Ноев ковчег–то?»

— «Ну», — засмеялся он, — «какое же это общежитие? Сто лет звал Ной к себе людей, а пришли одни скоты. Какое же это общежитие?!»

Сегодня, точно подарок к церковному новому году, батюшка наш преподнес нам новый камень самоцветный из неисчерпаемаго ларца, где хранятся драгоценныя сокровища его памяти.

— «Вот у нас в моем детстве тоже было нечто вроде Ноева ковчега, только людишечки мы были маленькие, и ковчежек нам был по росту, тоже малюсенекий: маменька, я — ползунок, да котик наш серенький. Ах, скажу я вам, какой расчудесный был у нас этот котик!… Послушайте–ка, что я вам про него и про себя разскажу!

— «Я был еще совсем маленьким ребенком», так начал свое повествование о. Нектарий: «таким маленьким, что не столько ходил, сколько елозил по полу, а больше сиживал на своем седалище, хотя кое–как уже мог говорить и выражать свои мысли. Был я ребенок кроткий, в достаточной мере послушливый, так что матери моей редко приходилось меня наказывать. Помню, что на ту пору мы с маменькой жили еще только вдвоем, и кота у нас не было. И вот, в одно прекрасное время мать обзавелась котенком для нашего скромнаго хозяйства. Удивительно прекрасный был этот кругленький и веселенький котик, и мы с ним быстро сдружились так, что, можно сказать, стали неразлучны. Елозию ли я по полу, — он уж тут, как тут и об меня трется, выгибая свою спинку; сижу ли я за миской с приготовленной для меня пищей, — он приспособится сесть со мной рядышком, ждет своей порций от моих щедрот; а сяду, — он лезет ко мне на колени и тянется мордочкой к моему лицу, норовя, чтобы я его погладил. И я глажу его по шелковистой шерстке своей ручонкой, а он себе уляжется на моих коленках, зажмурит глазки и тихо поет–мурлычет свою песенку …

Долго длилась между нами дружба, пока едва не омрачилась таким событием, о котором даже и теперь жутко вспомнить.

Место мое, у котораго я обыкновенно сиживал, помещалось у стола, где, бывало, шитьем занималась маменька, а около моего седалища, на стенке была прибита подушечка, куда маменька вкалывала свои иголки и булавки. На меня был наложен, конечно, запрете касаться их под каким бы то ни было предлогом, а тем паче вынимать их из подушки, и я запрету этому подчинялся безпрекословно.

Но, вот, как–то раз залез я на обычное свое местечко, а вслед за мной вспрыгнул ко мне на колени и котенок. Мать в это время куда–то отлучилась по хозяйству. Вспрыгнул ко мне мой приятель и ну–ко мне ластиться, толкаясь к моему лицу своим розовым носиком. Я глажу его по спинке, смотрю на него и вдруг глазами своими впервые близко, близко встречаюсь с его глазками. Ах, какие это были милые глазки! чистенькие, яркие, доверчивые… Меня они поразили: до этого случая я не подозревал, что у моего котика есть такое блестящее украшение на мордочке… И вот смотрим мы с ним друг на друга в глаза, и оба радуемся, что так нам хорошо вместе. И пришла мне вдруг в голову мысль попробовать пальчиком, из чего сделаны под лобиком у котика эти блестящия бисеринки, которыя так весело на меня поглядывают. Поднес я к ним свой пальчик, — котенок зажмурился, и спрятались глазки; отнял пальчик, — они опять выглянули. Очень меня это забавило. Я опять в них, — тык пальчиком, а глазки — нырь под бровки… Ах как это было весело! А что у меня самого были такие же глазки, и что они также бы жмурились, если бы кто к ним подносил пальчик, того мне и в голову не приходило… Долго ли, — коротко ли, я так забавлялся с котенком — уже не помню, но только вдруг мне в голову пришло разнообразите свою забаву. Не успела мысль мелькнуть в голове, а уж ручонки принялись тут же приводит ее в исполнение. Что будет, — подумалось мне, — если из материнской подушки я достану иголку и воткну ее в одну из котиковых бисеринок? Потянулся я к подушке и вынул иголку… В эту минуту в горницу вошла маменька и, не глядя на меня, стала заниматься какой–то приборкой. Я невольно воздержался от придуманной забавы. Держу в одной руке иголку, а другой ласкаю котенка …

— Маменька! — говорю: — какой у нас котеночек–то хорошенький?

— Какому же и быть! — отвечает маменька, — плохого и брать было бы не для чего.

— А что у него под лобиком, или глазки?

— Глазки и есть: и у тебя такие же.

— А что, — говорю, — будет, маменька, если я котенку воткну в глазик иголку?

Мать и приборку бросила, как обернется ко мне, да как крикнет:

— Боже тебя сохрани!

И вырвала из рук иголку.

Лицо у маменьки было такое испуганное, что его выражение до сих пор помню. Но еще более врезалось в мою память восклицание:

— Боже тебя сохрани!

Не наказала меня тогда мать, не отшлепала, а только вырвала с гневом из рук иголку и погрозила: — Если ты еще раз вытащишь иголку из подушки, то я ею тебе поколю руку.

С той поры я и глядеть даже боялся на запретную подушку.

Прошло много лет. Я уже был иеромонахом. Стояла зима. Хороший, ясный выдался день к. Отдохнув после обеденной трапезы, я разсудил поставить себе самоварчик и поблагодушествовать за ароматическим чайком. В келлии у меня была вода, да несвежая… Вылил я из кувшина эту воду, взял кувшин и побрел с ним по воду к бочке, которая у нас в скиту стоить, обычно, у чернаго крыльца трапезной. Иду себе мирно и не без удовольствия предвкушаю радости у кипящаго самоварчика за ароматной китайской травкой. В скитском саду ни души. Тихо, пустынно … Подхожу к бочке, а на нее, вижу, взобрался один из наших старых монахов и тоже на самоварчик достает себе черпаком воду. Бочка стояла так, что из–за бугра снега к ней можно было подойти только с одной стороны, по одной стежке. По этой–то стежечке я тихонько и подошел сзади к черпавшему в бочке воду монаху. Занятый своим делом да еще несколько глуховатый, он и не заметил моего прихода. Я жду, когда он кончит, и думаю: зачем нужна для черпака такая безобразно длинная рукоятка, да еще с таким острым расщепленным концом? чего добраго, еще угодите и в глаз кому–нибудь!.. Только это я подумал, а мой монах резким движением руки вдруг как взмахнет этим черпаком, да как двинет концом его рукоятки в мою сторону! Я едва успел отшатнуться. И еще бы на волосок, и быть бы мне с проткнутым глазом; а невольный виновник грозившей мне опасности слезает с бочки, оборачивается, видит меня, и ничего не подозревая, подходит ко мне с кувшином под благословение.

— Благословите, батюшка!

Благословить–то его я благословил, а в сердце досадую: экий, думаю, невежа! Однако, поборол я в себе это чувство, — не виноват же он, в самом деле, в том, что у него на спине глаз нет, — и на этом умиротворился. И стало у меня вдруг на сердце так легко, и радостно, что и передать не могу. Иду я в келлию с кувшином, наливши воды, и чуть не прыгаю от радости, что избег такой страшной опасности.

Пришел домой, согрел самоварчик, заварил «ароматический чаек», присел за столик… и вдруг, как бы ярким лучем осветился в моей памяти давно забытый случай из поры моего ранняго детства: котенок, иголка и восклицание матери:

— Боже тебя сохрани!

Тогда оно сохранило глаз котенку, а много лет спустя и самому сыну… И подумайте, — добавил к своей повести о. Нектарий, что после этого случая рукояти у черпака наполовину срезали, хотя я никому и не жаловался: видно всему этому надо было быть, чтобы напомните моему недостоинству, как все в жизни нашей от колыбели и до могилы находится у Бога на самом строгом отчете».

(25–го июня 19…)

На этих днях наши аввы — о. архимандрит и о. игумен уезжают в Троице–Сергиеву Лавру на монашеский съезд.

Виделся сегодня с о. Нектарием.

— Каковы, — спрашиваю, — мысли ваши о предстоящем монашеском съезде?

— Мои мысли? — переспросил он меня с улыбкой, — какия мысли у человека, который утром скорбен, а к вечеру уныл? Вы, батюшка барин, сто книг прочли: вам, стало быть, и книги в руки.

Мне было знакомо это присловие о. Нектария, и потому я не отчаялся добиться от него ответа, хотя бы и притчей, любимой формой его мудрой речи. Я не ошибся.

— Помните вы свое детство? — спросил он меня, когда я стал настаивать на ответ.

— Как не помнить, — помню.

— Вот и я, говорит: тоже помню. Набегаемся мы, бывало, ребятенки, наиграемся; вот, и присядем, или приляжем где–нибудь там, в укромном местечке, на вольном воздухе, да и давай смотреть на Божие небушко. А по небу–то, глядишь, плывут–бегут легкия облачка, бегут — друг дружку догоняют. Куда, задумаешься, бывало, путь они свой держат по голубой необъятной дали?.. Эх, хорошо было бы на облачках этих прокатиться!..

— Высоко дюже — нельзя! — со вздохом решает кампания: — не взберешься… А, хорошо бы!

И, вот, среди нас выискивается один, наиболее смышленный: — Эхва, говорит: уж и раскисли! Как так нельзя? Здесь нельзя — над нами высоко, а там, — показывает на горизонте, — там рукой их достать можно. Бегим скореича туда, взлезем, да и покатим!

И видим все мы, что «смышленый» наш говорит дело, да к тому же он и коновод наш: ну, что ж? — Бежим! И уж готова от слов к делу перейти стайка неоперившихся птенцов–затейников, да вспомнишь про овраг, через который бежать надобно, а в овраге, небось, разбойники, — про дом свой вспомнишь, — а в доме у кого отец, у кого мать, да бабушка: еще вспорют чего добраго!.. Вспомнишь, да и махнешь рукой на свою затею: чем по небу–то летать, давайте–ка лучше по земле еще побегаем!

Сказал батюшка свою притчу и улыбнулся своей загадочной улыбкой: понимай, мол, как знаешь!

Я не удовлетворился таким ответом.

«Вы мне», говорю, «батюшка, скажите прямее: неужели толку не выйдет из съезда?»

— Осердится на них Преподобный Серий, — ответил о. Нектарий.

— На кого — на них?

— Да на наших, что туда едут. Чего «собираться скопом?» Ведь это запрещено монашеским уставом. Монашеский устав дан Ангелом: не людям же его менять–стать, да дополнять своими измышлениями… Плакате надо, да каяться у себя в келлии наедине с Богом, а не на позор собираться.

— Как на позор? Что вы говорите, батюшка?

— На позор — на публику, значит, на вид всем, кому не лене смеяться над монахом, забывшим, что есть монах… Kaкиe там могут быть вопросы? Все дано, все определено первыми учредителями монашескаго жития. Выше богоносных отцов пустынных кто может быть?.. Каяться нужно, да в келлии сидеть и носу не высовывать — вот что одно и нужно!

— Что бы, — говорю, — вам сказать все это аввам?

— А вы, — вместо ответа сказал мне батюшка, — не поскучаете ли еще послушать сказочку?

И батюшка продолжал:

Жил был на свете один вельможа. Богат он был и знатен, и было у него много всяких друзей, ловивших каждое его слово и всячески ему угождавших. А вельможа тот был характера крутенькаго и любил, чтобы ему все подчинялись… Вот, как–то раз на охоте с друзьями, отошел к сторонке тот вельможа, да в виду всех взял и лег на землю, приник к ней одним ухом, послушал, повернулся на другой бок, другим ухом послушал, да и кричит своим приспешникам:

— Идите-ка все сюда! Те подбежали.

— Лягте — слушайте! Легли, слушают.

— Слышите? Земля трещит: грибы лезут. И все закричали в один гол ось:

— Слышим! Слышим!

Только один из друзей встал с земли молча.

— Чего же ты молчишь? — спрашивает вельможа: — или не слышишь?

— Нет, — отвечает, — не слышу. И сказал вельможа:

— Э, братец, ты, видно тово — туговат на ухо! И все засмеялись над ним и с хохотом подхватили слова вельможи:

— Да он не только туговат: он просто на просто глухой!

Сказал свою сказочку батюшка и замолк.

— И все тут? — спрашиваю.

— Все. Чего же вам больше?

И то правда: чего же мне больше? (Какое дивное прозрение и поучение заключаются в этом сказании: как не вспомните исход вышеизложенной «Оптинской смуты»? Не «осердился» ли преп. Серый?)

Продолжаю свою мысленную брань с пороком курения, но пока все еще безуспешно. А бросать это скверное и глупое занятие надо: оно чувствительно для меня разрушает здоровье — дар Божий, и это уже грех.

Приснопамятный старец батюшка Амвросий, как–то раз услыхал от одной своей духовной дочери признание:

— «Батюшка! я курю, и это меня мучит».

— «Ну», ответил ей старец: «это беда невелика, коли можешь бросить».

— «В том–то», — говорит, «и горе, что бросить не могу!».

— «Тогда это грех», — сказал старец: «и в нем надо каяться, и надо от него отстать».

Надо отстать и мне; но как это сделать? Утешаюсь словами наших старцев, обещавших мне освобождение от этого греха, «когда придет время».

Покойный доброхот Оптиной Пустыни и духовный друг ея великих старцев, архиепископ  Калужский Григорий, не переносил этого порока в духовенстве, но к курящим мирским и даже своим семинаристам, пока они не вступали в состав клира, относился снисходительно. От ставленников же, готовящихся к рукоположению, он категорически требовал оставления этой скверной привычки, и курильщиков не рукополагал.

Об этом мне сообщил друг наш, о. Нектарий, которому я не раз жаловался на свою слабость.

— «Ведь вы», утешал он меня, «батюшка–барин, мирские: что с вас взять? А вот»…

И он мне разсказал следующее:

— «Во дни архиепископа Григория, мужа духоноснаго и монахолюбиваго, был такой случай: один калужский семинарист, кончавший курс первым студентом и по своим выдающимся дарованиям лично известный владыке, должен был готовиться к посвящению на одно из лучших месте епархий. Явился он к архиепископу за благословением и указанием срока посвящения. Тот принял его отменно ласково, милостиво с ним беседовал и, обласкав отечески, отпустил, указав день  посвящения. Отпуская от себя ставленника, он, однако, не преминул спросить:

— «А что ты, брате, куревом–то занимаешься, или нет?»

— «Нет, высокопреосвященнейший владыка, — ответил ставленник, — я этим делом не занимаюсь».

— «Ну, и добре», радостно воскликнул владыка, — «вот молодец ты у меня!… Ну–ну, готовься, и да благословите тебя Господь!»

Ставленнике архиерею, по обычаю, — в ноги; сюртук распахнулся, из-за пазухи так и посыпались на пол одна за другой папиросы.

Владыка вспыхнул от негодования.

— «Кто тянул тебя за язык лгать мне?» — воскликнул он в великом гневе: «Кому солгал? Когда солгал? Готовясь служить Богу в преподобий и правде?… Ступай вон! Нет тебе места и не будет»…

— «С тем и прогнал лгуна с глаз своих долой… Так–то, батюшка–барин, добавил о. Нектарий, глядя на меня своим всегда смеющимся добротой и лаской взглядом — «а вам чего унывать, что не Афонским ладаном из уст ваших пахнет? — Пред кем вы обязаны?… А знаете что? — воскликнул он, и лицо его расцветилось милой улыбкой! «вы не поверите! — я, ведь, и сам едва не записался в курильщики. Было это еще в ребячестве моем, когда я дома жил сам–друг с маменькой… Нас, ведь, с маменькой двое только и было на свете, да еще кот жил с нами… Мы низкаго звания были и притом бедные: кому нужны такие–то? Так, вот–с, не уследила как–то за мной маменька, а я возьми, да и позаимствуйся от одного–то из богатеньких сверстников табачком. А у тех табачек был без переводу, и они им охотно, бывало, угощают всех желающих. Скрутят себе вертушку, подымят, подымят, да мне в рот и сунут: «на — покури!» — Ну, за ними задымишь и сам. Первый раз попробовал: голова закружилась, а, все–таки, понравилось. Окурок за окурком — и стал я уже привыкать к баловству этому: начал попрошайничать, а там и занимать стал в долг, надеясь как–нибудь выплатить… А чем было выплачивать–то, когда сама мать перебивалась, что называется, с хлеба на квас, да и хлеба–то не всегда вдоволь было… И, вот, стала маменька за мной примечать, что от меня, как будто, табачком припахивает …

— «Ты, что это, Коля (меня в миру Николаем звали), никак курите стал поваживаться?» — нет–нет, да и спросит меня матушка.

— «Что вы», — говорю, «маменька? — и не думаю!» А сам скорей к сторонке, будто по делу. Сошло так раз, другой, а там и попался: не успел я раз как–то тайком заемным табачком затянуться, а маменька шасть! тут как тут:

— «Ты сейчас курил?» — спрашивает.

Я опять: «Нет, маменька!»

А где там — нет? — от меня чуть не за версту разите — табачищем … Ни слова маменька тут не сказала, но таким на меня взглянула скорбным взглядом, что можно сказать, всю душу во мне перевернула. Отошла она от меня куда–то по хозяйству, а я забрался в укромный уголок и стал неутешно плакать, что огорчил маменьку, мало — огорчил, обманул и солгал вдобавок. Не могу выразить, как было то мне больно!.. Прошел день, настала ночь, мне и соне на ум нейдет: лежу в своей кроватке и все хлюпаю (орловский говор), лежу и хлюпаю… Маменька услыхала.

— «Ты что это, Коля? — никак плачешь?»

— «Нет, маменька».

— «Чего–ж ты не спишь?»

И с этими словами матушка встала, засветила огонюшка и подошла ко мне; и у меня все лицо от слез мокрое и подушка мокрехонька …

И что у нас тут между нами было… И наплакались мы оба и помирились мы, наплакавшись с родимой, хорошо помирились!

Так и кончилось баловство мое с курением».

Заходил проведать давно бывавший у нас друг наш, о. Нектарий.

— «Что давно не видать было вас, батюшка» — встретили мы таким вопросом этого полузатворника, известнаго всем Оптинским монахам сосредоточенностью своей жизни.

«А я думаю», ответил он с улыбкой, «что грешному Нектарию довольно было видеть вас и единожды в год, а я который уже раз в году у вас бываю!.. Монаху — три выхода: в храм, в келлию и в могилу; вот закон для монаха».

— «А если дело апостольской проповеди потребуете?» — возразил я.

— «Ну», ответил он мне, для этого ученые академисты существуют, а я необразованный человек низкаго звания».

А между теме тот «человек низкаго звания» начитанностью своей поражал не одного меня, а многих, кому только удавалось приходить с ним в соприкосновеше.

Я разсказывал батюшке о небесном знамении, бывшем на Москве в начале месяца. (Ложныя солнца и луна).

— «Как вы на эти явления смотрите?»

— «Э, батюшка барин», — о. Нектарий иногда меня так называете — «как моему невежеству отвечать на тактие вопросы? Мне их задавать, а вам отвечать: ведь вы сто книге прочли; а я человеке темный».

— «Да вы не уклоняйтесь, батюшка, от ответа», возразил я: «ве моих ста книгах, что я прочел, быть может, тема одна, а в вашей одной монашеской, которую вы всю жизнь читаете, свету на весь мир хватит». Отец Нектарий взглянул на меня серьезно, испытующе.

— «Вам, собственно, какого от меня ответа нужно?» — спросил он.

— «Да такого, который бы ответил на мою душевную тревогу: таковы ли будут знамения на небе, на солнце и луне и звездах, которым, по словам Спасителя, и надлежит быть пред кончиной мира?»

— «Видите ли, чего захотели от моего худоумия!»

— Нет, батюшка–барин, не моей это меры, — ответил на мой вопрос о. Нектарий: а, вот, одно, по секрету, уж так и быть, я вам скажу: в прошлом месяце, — точно не упомню числа, — шел со мной от утрени отец игумен, (старец Варсонофий), да и говорит мне:

— «Я, о. Нектарий, страшный сон видел, такой страшный, что еще и доселе нахожусь под его впечатлением… я его потом как–нибудь разскажу — добавил, подумав, о. игумен, пошел в свою келью. Затем, прошел шага два, повернулся ко мне и сказал:

— «Ко мне антихрист приходил. Остальное разскажу после».

— «Ну и что же», перебил я о. Нектария, «что же он вам разсказал?»

— «Да, ничего! — ответил о. Нектарий: сам он этого вопроса уж более не поднимал, а вопросить его я побоялся: так и остался поднесь этот вопрос невыясненным… Что же касается до небесных знамений и до того, как относиться к ним и к другим явлениям природы, выходящим из ряда обыкновенных, то сам я открывать их тайны власти не имею. Помнится, что около 1885 года, при скитоначальнике отце Анатолий (Зерцалове), выдался среди зимы такой необыкновенный солнечный закат, что по всей Оптиной снег около часу казался кровью. Покойный отец Анатолий был муж высокой духовной жизни, и истинный делатель умной молитвы и прозорливец: ему, должно быть, что-нибудь об этом явлении было открыто, и он указывал на него, как на знамение вскоре имеющих быть кровавых событий, предваряющих близкую кончину мира».

— «Не говорил ли он вам в то время, что антихрист уже родился?»

— «Так определенно он, помнится, не высказывался, но прикровенно о близости его явления он говорил часто. В Белевском женском монастыре у о. Анатолия было не мало духовных дочек. Одной из них, жившей с матерью, монахиней, он говорил: «мать–то твоя не доживет, а ты доживешь до самаго антихриста»: Мать теперь умерла, а дочка все еще живет хоть ей теперь уж под восемьдесят лет».

— «Неужели, батюшка, так близка развязка?» О. Нектарий улыбнулся и из серьезнаго тона сразу перешел в шутливый:

— «Это вы», ответил он, смеясь, «в какой–нибудь из своих ста книг прочтите».

И с этими словами о. Нектарий, перевел разговор на какую-то обыденную тему.

То была запись от конца марта, а вот запись от 1–го поля:

«Зашел о. Нектарий. Преподав мне благословение, задержал мою руку в своей и говорит серьезно с какой–то торжественной разстановкой:

— «В дому Давидову страх велик».

И засмеялся — куда вся серьезность девалась!

— «Что это — спрашиваю, — значит?» Отец Нектарий опять стал серьезен.

— «Некто из наших скитян» — ответил он мне, — «сон на днях такой видел: — «будто он оглядывается в сторону царских врат и, к ужасу своему, видит, что там стоите изображение зверя»…

— «Какого зверя …»

— «Апокалипсическаго. Вид его был столь страшен, что не поддается описанию. Образ этот, на глазах имевшаго видение, трижды изменил свой вид, оставаясь все тем же зверем». Сказал это отец Нектарий, махнул рукой и добавил: «Впрочем, мало ли что монашескому худоумию может присниться, или привидеться!»

Не придавайте, мол, значения речам моим…

16–ое июня. Заходил о. Нектарий и ни с того, ни с сего завел речь о какой–то знатной даме, которую нам нужно ждать к себе — что это была за дама? Наш друг спроста не говорит.

19- ое июня. К нам просится Олимпиада Феодоровна, давнишний наш друг и большая наша любимица. Сегодня от нея получили письмо, — она давно нам не писала, — и в этом письме она умоляет принять ее в общение с нашей жизнью. Пишет, что готова жить хоть в Козельске, лишь бы поближе быть к тому источнику, из котораго мы черпаем живую воду, жить тем, чем жива душа наша.

Не наша ли Липочка та знатная дама, которую нам предвозвестил о. Нектарий? Не знатна она родовитостью и богатством, но душа ея поистине знатная — добрая, любящая, кроткая … Головка, вот только, у нас путаная: живя постоянно в Петербурге в общении с людьми новаго толка, не исключая духовных лиц обновленческаго направления, наша Липочка соскочила с оси подлиннаго Православия и теперь мечется из стороны в сторону, нигде не обретая себе покоя.

7–го июня. Приехала к нам наша любимица и и друг наш О. 0. Р–на, о которой я уже упоминал раньше, предполагая видеть в ней «знатную даму», предсказанную о. Нектарием… Ну, и измочалил же ее, бедную, мир…

Давно не бывавший у нас о. Нектарий сегодня пожаловал, — точно предвидел приезд своей «знатной дамы» и с места завел разговор о звездах, уверяя, что на карте звезднаго неба он нашел свою «счастливую звезду».

Наша Липочка слушала его речи не без удивления, затем отвела меня в сторону и тихонько спросила:

— «К чему это он все говорит?»

— «Не знаю».

— «Вы ничего ему про меня не разсказывали?»

— «Нет».

— «Странно».

— «Что–ж страннаго?»

— «Да, то странно, я, — именно я, — всю жизнь искала свою «счастливую звезду» и не нашла ея до сих пор».

— «А он, — говорю, — видите, нашел!»

— «Разсказывайте!?»

— «Присмотритесь поближе к Оптиной, к нашей жизни, к нашим интересам: быть может и вы свою звезду найдете…»

— «А вы» — спросила Липочка, — «вашу нашли?». — «Видите», — говорю,

— «не ищем, — стало быть нашли!»

Липочка задумалась, но, кажется, речам моим не очень поверила.

Дошло до моего слуха, что один довольно мне близкий по прежним моим связям в Орловской губернии человек желает по смерти своей оставить значительный капитал на учреждение при одной из духовных академии кафедры церковнаго ораторскаго искусства.

Скорбно стало мне такое извращение понимания хорошим человеком источника церковнаго проповедничества. Беседовали мы на эту тему с отцом Нектарием. Говорил–то, правда, больше я, а он помалкивал, да блестел тонкой усмешкой в глубине зрачков и в углах своих ярких, светящихся глаз.

— «Ну, а вы», — спрашиваю, — «батюшка, что об этом думаете?»

«Мне», — отвечает он с улыбкой: «к вам приникать надобно, а не вам заимствоваться от меня. Простите меня великодушно: вы ведь сто книг прочли, а я–то? — утром скорбен, и к вечеру уныл»…

А у самого глаза так и заливаются детским смехом.

— «Ну-те хорошо! (это у о. Нектария такое присловье). Ну-те, хорошо! Кафедру, вы говорите, красноречия хотят завести при академии. Может быть, и к добру. А не слыхали ли вы о том, как некий деревенский иерей, не обучившись ни в какой академии, пронзил словом своим самого Царя? да еще Царя–то какого? спасителя всей Европы — Александра Благословеннаго!»

— «Не слыхал, батюшка».

— «Так не поскучайте послушать. Было это в одну из поездок царских по России, чуть ли не тогда, когда он из Петербурга в Таганрог ехал. В те времена, изволите знать, железных дорог не было, и цари по царству своему ездили на конях. И, вот, случилось Государю проезжать через одно бедное село. Село стояло на царском пути, и проезжать его Царю приходилось днем, но остановки в нем царскому поезду по маршруту не было показано. Местный священник это знал, но по царелюбию своему, все–таки, пожелал царский поезд встретить и проводить достойно.

Созвал он своих прихожан к часу проезда ко храму, расположенному у самой дороги царской. Собрались все в праздничных нарядах, — вышел батюшка в светлых ризах, с крестом в руках, а обок его дьячек со святой водой и с кропилом — и стали ждать, когда запылите дорога и покажется государев поезд. И, вот, когда показался в виду царский экипаж, поднял священник крест высоко над головой и стал им осенять грядущаго в путь Самодержца. Заметил это Государь и велел своему поезду остановиться, вышел из экипажа и направился к священнику. Дал ему иерей Божии приложиться ко кресту, окропил его святой водою, перекрестился сам и сказал такое слово:

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Царь земный! вниди в дом Царя Небеснаго, яко твое есть царство, и Его сила и слава ныне и присно, и во веки веков. Аминь».

И что ж вы, мой батюшка С. А., думаете? ведь так пронзило слово это сердце царское, что тут же Царь велел адъютанту выдать священнику на церковныя нужды пятьдесят рублей. Мало того: заставил повторить слово и еще пятьдесят рублей пожертвовал. Во сто целковых оценил Государь краткое слово сельскаго батюшки»…

Прервал свой разсказ о. Нектарий и засмеялся своим детским смехом…

— «Впрочем, добавил он с серьезным видом: «вы, батюшка–барин, изволили сто книг прочесть — вам и книги в руки».

Потом помолчал немного и сказал:

— «Когда посвящал меня в иеромонахи бывший наш благостнейший владыка Макарий, то он, святительским своим прозрением, проникнув в мое духовное неустройство, сказал мне по рукоположении моем тоже краткое и тоже сильное слово, и настолько было сильно это, что я его до конца дней моих не забуду. И много–ль всего–то и сказал он мне? Подозвал к себе в алтарь, да и говорит: «Нектарий! Когда ты будешь скорбен и уныл, и когда найдет на тебя искушение тяжкое, то ты только одно тверди:

«Господи, пощади, спаси и помилуй раба Твоего — иepoмонaxa Нектария!» — «Только всего ведь и сказал мне владыка, но слово его спасало меня не раз и доселе спасает, ибо оно было сказано со властно». Власть эту можно получить только от Бога.

Сегодня тот же о. Нектарий в беседе о тесноте монашескаго пути, вспомнил об одном своем собрате по скиту, некоем о. Стефане, проводившем благочестное житие в обители 25 лет и все–таки не устоявшем до конца в своем подвиге.

Дело было в том, что о. Стефан без благословения обители издал, сделанныя им выписки из творений Св. Иоанна Златоустаго. Издание это, к слову сказал, в свое время среди мирян имело успех не малый, разсказывал о. Нектарий: «Дошла и до рук Оптинскаго настоятеля архимандрита Исаакия. Позвал он к себе Стефана, да и говорит, показывая на книжку:

— «Это чье?»

— «Мое».

— «А где ты живешь?».

— «В скиту».

— «Знаю, что в скиту. А у кого благословлялся это печатать?».

— «Сам напечатал».

— «Ну, когда «сам», так, чтоб твоей книжкой у нас и не пахло. Понял? Ступай!»

Только и было у них разговору. И жестоко оскорбился Стефан на архимандрита, но обиду затаил в своем сердце и даже старцу о ней не сказал ни слова. Когда пришло время пострига, — его и обошли за самочиние мантией: взял Стефан, да и вышел в мир, ни во что вменив весь свой двадцатилетий подвиг. Прожил он на родине, в своем двух–этажном доме, что–то лет с пять, да так в миру и помер». Разсказывал мне о. Нектарий скорбную эту повесть, заглянув мне в глаза, усмехнулся и сказал:

— «Вот что может иногда творить авторское самолюбие!»

А у меня и недоразумение-то мое с о. архимандритом чуть не возникло на почве моего авторскаго самолюбия.

И откуда о. Нектарий это знает? А знает, и нет–нет, да преподаст мне соответственное назидание.

Уходя от нас и благословив меня, о. Нектарий задержал мою руку в своей руке и засмеялся своим детским смехом.

— «А вы все это запишите!»

Вот и записываю.

Старчество о. Нектария в Оптиной Пустыни (1911 — 1923 г.г.)

О. Нектарий, всегда стремившийся жить незаметно, уступил ему — своему в действительности ученику — первенство.

Через пять–шесть лет старец Варсонофий, вследствие интриг и клевет, был переведен из Оптиной Пустыни настоятелем Голутвинскаго монастыря, находившагося в полном упадке. Через год схи–архимандрит о. Варсонофий преставился (1912).

На нем исполнились слова апостола Павла о том, что во все времена, как и в древности, так и теперь, «рожденные по плоти» гонят «рожденных по духу» (Галат. 5, 25).

С уходом из Оптиной о. Варсонофия, о. Нектарий не мог уклониться от старчества и, волей–неволей, должен был его принять. Он, надо думать, пытался достигнуть того, чтобы его освободили от этого послушания. Вот как об этом повествует, со слов очевидцев, монахиня Нектария:

«Когда его назначили старцем, он так скоморошничал (юродствовал), что даже его хотели сместить, но один высокой духовной жизни монах сказал: «Вы его оставьте, это он пророчествует».

«Теперь все то сбывается, что он тогда прообразовывала Например, оденет халатик на голое тело, и на ходу сверкают у него голыя ноги: в 20-22 гг. у нас даже студенты, курсистки и служащие ходили на службу босые, без белья, или пальто на рваном белье. Насобирал разнаго хламу: камешков, стеклышек, глины и т. д., устроил крохотный шкафчик и всем показывает, говоря: это — мой музей. Теперь там музей. Взял фонарик электрический, спрятал его под рясу, ходил по комнате и от времени до времени сверкает им: «Это я кусочек молнии с неба схватил и под рясу спрятал». — «Да это же не молния, а просто фонарь!», говорили ему. «А, догадались!». Вот и теперь, время от времени делает он нам свои небесныя откровения, но по великому своему смирению весьма редко и по великой нужде.

О первых шагах старчествования о. Нектария записала монахиня Таисия со слов Елены Александровны Нилус, жившей несколько лет в Оптиной Пустыни и хорошо знавшей о. Нектария.

«Батюшка о. Нектарий был духовным сыном старца о. Иосифа, преемника батюшки о. Амвросия и его же, — о. Иосифа, духовником.

«Принимал он в хибарке покойных своих старцев о.о. Амвросия и Иосифа, где и стал жить сам. Но по глубокому своему смирению старцем себя не считал, а говорил, что посетители приходят собственно к батюшке о. Амвросию в его келлию, и пусть келлия его сама говорит с ними вместо него. Сам же о. Нектарий говорил мало и редко, и при том часто иносказательно, как бы полу–юродствуя. Часто давал что–нибудь, а сам уходил, оставляя посетителя одного со своими мыслями. Но этот молчаливый прием в обвеянной благодатью келлии величайшаго из Оптинских старцев, где так живо ощущалось его личное присутствие, как живого, эти немногия слова его смиреннаго заместителя, унаследовавшаго с даром старчества и его дар прозорливости и любви к душе человеческой, это одинокое чтение и размышление оставляли в душе посетители неизгладимое впечатление.

«Был случай, когда посетил о. Нектария один протоиерей–академик. — «Что же я мог ему сказать? Ведь он ученый» — разсказывал после сам старец. — «Я и оставил его одного в батюшкиной келлии. Пусть сам батюшка его и научит». Протоиерей же, в свою очередь, горячо благодарил старца за его прием. Он говорил, что оставшись один, обдумал всю прошлую свою жизнь и многое понял и пережил по-новому в этой тихой старческой келлии.

«Но не всех принимал старец таким образом. С некоторыми он много и очень оживленно говорил, поражая собеседника своими многими и всесторонними знаниями. В этих случаях он оставлял свою манеру немного юродствовать. После одной из таких бесед, его собеседник, также протоиерей с академическим образованием, поинтересовался: «Какой батюшка Академии?» Еще в другой раз о. Нектарий имел разговор с одним студентом об астрономий. «Где же старец окончил Университет?» — полюбопытствовал этот последний».

К началу старчествования относится запись инокини М., духовной дочери митрополита Макария, к которому ее направили оптинские старцы. Митрополит же переслал ея рукопись в редакцию Троицкаго Слова (1917) ( «Троицкое Слово» № 354 и 355, 22 и 29 янв. 1917 г).

Воспроизводим эту запись.

Судьба кидала меня из стороны в сторону. Причин описывать не буду: но я вела веселую, разсеянную жизнь. Я не добилась того, чего хотела; душа моя болела всегда об этом, и я, чтобы найти самозабвенее, искала шумную, веселую компанию, где бы можно было заглушить эту боль души. Наконец, это перешло в привычку, и так осталось, пока, наконец, в силу некоторых обстоятельств, мне не пришлось вести жизнь в семье, — с год до того времени, как мне поехать в Оптину пустынь. За этот год я отвыкла от кутежей и поездок в увеселительныя места, но не могла свыкнуться с семейной обстановкой, а надо было на что–нибудь решиться и окончательно повести жизнь по одному пути. Я была на распутье — не знала какой выбрать образ жизни.

У меня была хорошая знакомая, религиозная барышня; и вот однажды она мне сказала, что ей попалась в руки книга «Тихая пристань для отдыха страдающей души» Вл. П. Быкова. В ней говорится про Оптину пустынь, Калужской губ.; какие прекрасные там старцы, — духовные руководители, как они принимают на советы к себе всех, желающих о чем–либо поговорить с ними, и как они сами собою представляют пример христианской жизни.

Мы заинтересовались этой пустынью и решили обе туда съездить. Первой едет на масляной неделе моя знакомая и возвращается оттуда какая-то особенная. — Она разсказывает мне, что ничего подобнаго, что она там увидала и услыхала, и представить себе не могла. Она говорит мне о старцах. Первый, к которому она попала, это о. Нектарий, живший в скиту. Он принимает мало народу в день, но подолгу держит у себя каждаго. Сам говорите мало, а больше дает читать, хотя ответы часто не соответствуют вопросам; но читающий, разобравшись хорошенько в прочитанном, найдет в себе то, о чем заставили его читать, и видит, что действительно это, пожалуй, важнее того, о чем он настойчиво спрашивал. Но бывают с ним и такие случаи, когда долго сидят молча и старец, и посетитель, и, не сказав ни слова друг другу, старец назначает ему придти к нему в другое время.

Другой старец о. Анатолий с иными приемами. Этот успевает в день  принять иногда по несколько сот человек. Говорит очень быстро, долго у себя не держит, но в несколько минут говорит то, что особенно важно для вопрошающаго. Также часто выходит на общия благословения, и в это время быстро отвечает некоторым на вопросы, а иногда просто кому–нибудь делает замечания. Она у него была не более 5 минут. Но он указал ей на главныя ея душевные недостатки, которых, как она говорит, никто не знал, — она была поражена. Она бы хотела его еще раз увидать, дольше поговорить с ним, но не могла, так как у ней уже нанят был ямщик, и она должна была ехать домой. Вот какое впечатление вынесла моя знакомая и разсказала мне. Мне, конечно, по разсказам ея более нравился о. Анатолий, с ним мне казалось лучше можно было поговорить о своей жизни. Хотелось скорее, скорее ехать туда. Но постом ехать безполезно, так как в это время в Оптиной трудно новенькому человеку добиться беседы со старцем, потому я отложила до Пасхи. — Наконец, в Страстную пятницу я выехала, а в субботу рано утром приехала в Козельск. Наняла ямщика и через час подъехала к «благодатному уголку России». Остановилась я в гостинице около святых ворот у о. Алексея. Привела себя в порядок, выпила наскоро чашку чаю и скорее побежала к о. Анатолию. Дорогой мне кто-то указал могилку почитаемаго батюшки о. Амвросия, я припала к холодной мраморной плите и просила его устроить на пользу мне эту поездку. Вот вхожу на паперть храма. Мне указывают на дверь направо, — в приемную о. Анатолия. Вхожу туда и вижу, что стоите кучка народу, окружив кого–то, но кто стоите в центре ея — не видать. Только что я хотела перекреститься и не успела еще положить на себе крестное знамение, как вдруг толпу кто–то раздвигает, и маленький старичок с милой улыбкой и добрыми, добрыми глазами вдруг кричит мне: «Иди, иди скорей сюда, давно ли приехала–то?» Я подбегаю к нему под благословение и отвечаю: «Только сейчас, батюшка, приехала, да вот и тороплюсь сюда к вам».

Ведь у тебя здесь родные, да, да? — спрашивает о. Анатолий. — Нет, батюшка, у меня родных нигде нет, не только здесь, — отвечаю я. — Что ты, что ты, ну пойдем–ка сюда ко мне, — и о. Анатолий, взяв меня за руку, ввел к себе в келлию. Келлия его была необычайно светла, солнце ее всю заливало своим ярким светом. Здесь батюшка сел на стул около икон, а я встала пред ним на колени и стала разсказывать ему о своей жизни. Долго разсказывала я, а батюшка в это время или держал меня руками за голову или вставал и ходил по комнате, или уходил в другую комнату, как бы чего ища и все время тихонько напевал: «Пресвятая Богородице, спаси нас». Когда я окончила свою повесть, батюшка ничего определеннаго не сказал, что надо делать мне дальние, а на вопрос мой, когда он может Исповедывать меня, он сказал, что сейчас же. Тут же произошла и исповедь сначала по книге, а потом так. Но что это была за исповедь! Ничего подобнаго раньше я и представить себе не могла.

Ведь я не исповедывалась и не причащалась уже 8 лет. Теперь я, по неведению своему, не думала, что надо все так подробно говорить, я поражалась, когда сам старец задавал мне вопросы, вынуждая меня отвечать на них, и тем самым произносить грехи своими устами. — Исповедь окончилась. Молитву разрешительную он прочел, но велел пойти еще подумать, не забыла ли еще чего, и в 2 часа опять придти к нему на исповедь. При этом он дал мне несколько книжечек и отпустил меня. Пришла я в номер свой, как говорят, сама не своя, и стала все вспоминать с самаго начала. И тут–только подумала я, как странно встретил меня о. Анатолий, словно мы были давно знакомы.

В 12 час. была обедня. Отстояв ее, я опять пошла к о. Анатолию. Сказала ему кое–что из того, что припомнила; но он опять велел подумать и вечером после вечерни еще придти на исповедь. Видно было, что он что–то знал, чего я не говорила, но и вечером я не вспомнила и не сказала того, что было нужно. От о. Анатолия я отправилась в скит к о. Нектарию, чтобы принять только благословение. Но как только увидела я его, так сразу почувствовала, что он мне роднее, ближе. Тихия движения, кроткий голос при благословении: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» — все у него так священно. Келейник о. Стефан провел меня в келью к батюшке. Я не могла удержаться, чтобы не разсказать ему о своей жизни и о цели поездки. Батюшка все время сидел с закрытыми глазами. Не успела еще я окончить свой разсказ, как к батюшке постучался его келейник и сказал, что пришла братия к батюшке на исповедь. Батюшка встал и сказал мне: «Вы придите завтра часов в 6–ть, и я с вами могу поговорить часа два. Завтра я буду посвободнее». — Я приняла благословение и ушла.

В 12 час. ночи началась полунощница и утреня. Я все это простояла. После утрени говеющим читали правило. Обедня должна быть в 5 часов.

После правила я пошла в номер немного отдохнуть, так как сильно устала, во–первых, от безсонной ночи в поезде, а во–вторых, от всех волнений, пережитых за день. Ни звона к обедне, ни стука в дверь будильника — ничего не слыхала я и когда проснулась и побежала в церковь, то там в это время только что причастились и Св. Дары уносили в алтарь. Ах! как страшно мне стало в эту минуту и я, стоя на паперти, горько заплакала. Тут только я вспомнила, что приехала говеть без должнаго к сему подготовления … Тут я почувствовала, что Господь Сам показал на деле, что нельзя к этому великому таинству приступать небрежно, не очистив себя и духовно, и телесно. Весь день  плакала я, несмотря на то, что это был день  Светлаго Христова Воскресения. Днем я пошла к о. Анатолию с своим горем и спрашивала, можно ли причаститься на второй или третий день  праздника? Но о. Анатолий не позволил, а посоветовал поговеть в Москве на Фоминой неделе. На мои вопросы о дальнейшей жизни, о. Анатолий отвечал уклончиво: то говорил, что хорошо сделаться доброю матерью чужим детям, то говорил, что лучше этого не делать и жить одной, так как в противном случае будет очень трудно. Затем батюшка посоветовал мне со своими вопросами обратиться в Москве к указанному им старцу Макарию и все, что он посоветует, исполнить. Так на этом беседа была окончена. Вечером я пошла к о. Нектарию. Там три приемныя были заняты народом. Ровно в 6 часов батюшка вышел на благословение. Я стояла в переднем углу во второй комнате. Батюшка, по благословении всех, возвращаясь из третьей приемной, вторично благословил меня и тут же, обратясь к прочим, сказал: «Простите, сегодня я не могу принять», и сам пошел к себе в келлию. Я за ним. Народ стал расходиться. — Долго разговаривала я с батюшкой. Батюшка сказал мне: «Если бы вы имели и весь мир в своей власти, все же вам не было бы покоя и вы чувствовали бы себя несчастной. Ваша душа мечется, страдает, а вы думаете, что ее можно удовлетворить внешними вещами, или наружным самозабвением. Нет! Все это не то, от этого она никогда не успокоится… Нужно оставить все …»

После этого батюшка долго сидел, склонив на грудь голову, потом говорит: — Я вижу около тебя благодать Божию; ты будешь в монастыре…

— Что вы, батюшка?! Я–то в монастыре? Да я совсем не гожусь туда! Да я не в сил ах там жить.

— Я не знаю, когда это будет, может быть скоро, а может быть лет через десять, но вы обязательно будете в монастыре.

Тут я сказала, что о. Анатолий посоветовал мне сходить в Москве к сказанному старцу Митрополиту Макарию за советом. «Ну, что же сходите к нему, и все, все исполните, что батюшка о. Анатолий вам сказал и что скажет старец», и тут батюшка опять начал говорить о монастыре и как я должна буду там себя вести. В девятом часу вечера я ушла от батюшки. Со мной происходило что–то необычайное. То, что казалось мне таким важным до сего времени, то теперь я считала за пустяки. Я чувствовала, что–то должно совершиться помимо меня, и мне теперь не зачем спрашивать о своей дальнейшей жизни. Золото, которое было на мне, жгло мне и руки, и пальцы, и уши и, придя в номер, я все поснимала с себя. Мне было стыдно самой себя. Батюшка о. Нектарий произвел на меня такое впечатление, что я готова была на всю жизнь остаться здесь около него и не возвращаться в Москву, — готова терпеть все лишения, но лишь бы быть здесь. Но сделать это сразу было невозможно. Город с его шумом, семья, которая несколько часов тому назад для меня была дорога, — все это стало теперь далеким, чужим… На третий день  праздника, во вторник, по благословению о. Нектария я ездила смотреть Шамординскую женскую пустынь, находящуюся в 12 верстах от Оптиной. Познакомилась с матушкой игуменией Валентиной. Посмотрела келлию батюшки о. Амвросия. Здесь все стоит в том виде, как было при батюшке. На столе лежит пачка листков для раздачи, издания их Шамординской пустыни. — Монахиня, которая все это мне показывала, сказала мне, что почитающие батюшку кладут иногда эту пачку листков к нему под подушку, потом помолятся и, вынув один листок из–под подушки, принимают его как от батюшки. Я сделала тоже, и вынула листок: «О. Амвросий руковолитель монашествующих». Монахиня взглянула на листок и говорит мне: «Должно быть, вы будете в монастыре?» — Я отвечаю: «Не знаю, едва ли?» — «а вот увидите, что будет, — такой листок вышел». Я не обратила на это внимания, а листочек все–таки припрятала. — Все мне понравилось в Шамордине. Вернувшись в тот же день  в Оптину, — разсказала батюшке о своем впечатлении и сказала, что буду у старца Митрополита Макария просить благословения поступить в Шамордин, чтобы и к батюшке быть ближе. В четверг вечером, совершенно изменившаяся, как бы воскресшая духовно, я поехала домой. Тут я вспомнила разъяснение одной дамы — духовной дочери о. Анатолия, что и в святых вратах Оптиной при выходе висит икона Воскресения Христова, — как бы знамение того, что все, побывавшие в Оптиной, выходят оттуда, как бы воскресшие.

Через две недели по приезде из Оптиной, я собралась идти к указанному старцу. Перед этим я молилась и говорила: «Господи, скажи мне волю Свою устами этого старца». И вот я услышала от него то, чего и предположить не могла. Он сказал, что в Шамординской пустыни мне будет трудно, но чтобы я ехала лучше на Алтай и я там буду нужна для миссий. Так как раньше я решила исполнить все, что он мне скажет, то я тут и ответила ему, что я согласна.

Я стала готовиться к отъезду и ликвидировать свои дела. Через две недели я была уже готова к отъезду, но старец задержал поездку, хотел дать мне попутчицу. — В это время я еще раз успела побывать в дорогой Оптиной пустыни.

Батюшка о. Нектарий сильно обрадовался моему решению и перемене, происшедшей во мне, а о. Анатолий сначала даже не узнал: так переменилась я и в лице, и одежде.

О. Анатолий на мои вопросы о дурных помыслах, могущих приходит ко мне, живя в монастыре, ответил: «Помыслы — это спасение для вас, если будете сознавать, что они худы и бороться с ними и не приводить их в исполнение».

О. Нектарий говорил: «Во всякое время, что бы вы ни делали: сидите ли, идете ли, работаете ли, читайте сердцем: «Господи, помилуй». Живя в монастыре, вы увидите и познаете весь смысл жизни. В отношении ко всем наблюдать  надо скромность и середину. Когда будут скорби и не в силах перенести их, тогда от всего сердца обратитесь к Господу, Матери Божией, святителю Николаю и своему Ангелу, имя которого носите от св. крещения, и по времени, и терпении скорбь облегчится».

На вопрос: можно ли не пускать в свою душу никого? батюшка ответил: «Чтобы никаких отношении не иметь этого нельзя, — ибо тогда в вашей душе будет отсутствие простоты, а сказано: мир имейте и святыню со всеми, ихже кроме никтоже узрит Господа. Святыня — это простота, разсудительно являемая пред людьми. Разсуждение выше всех добродетелей. Серьезность и приветливость можно совместить, за исключением некоторых обстоятельств, которыя сами в свое время объявляются и заставляют быть или серьезнее, или приветливее.

В трудныя минуты, когда явно вспоминается легкая мирская жизнь, лучше почаще вспоминать имя Божие святое и просить помощи, а то, что грешно, то, следовательно, и опасно для души. Лучше, хотя и мысленно, стараться не возвращаться вспять.

Не всякому по неисповедимым судьбам Божиим полезно жить в миру. А кто побеждаешь свои наклонности, удалившись в обитель, ибо там легче спастись, тот слышит глас откровения Божия: «побеждающему дам сесть на престоле Моем».

Эта поездка в Оптину еще более укрепила меня.

Через несколько дней я уехала на Алтай и поступила в монастырь, указанный мне старцем Митрополитом Макарием.

Вот как дивно исполнились слова, сказанныя батюшкой о. Нектарием: «Я вижу около вас благодать Божию, вы будете в монастыре». — Я тогда удивилась и не поверила, а через два месяца после этого разговора я действительно уже надела на себя иноческую одежду. Благодарю Господа, вразумившаго меня съездите в этот благодатный уголок — Оптину пустынь.

Не поехала бы туда — и до сих пор не была бы в монастыре и до сих пор носилась бы в бурных волнах житейскаго моря. Слава Богу за все.

К самому началу периода старчествования о. Нектария относится и запись протоиерея о. Василия Шустина, изданная в бытность его в Сербий в 1929г. Это личная воспоминания об отце Иоанне Кронштадтском, о старцах Варсонофий и Нектарий, к которым о. Василий, а тогда Василий Васильевич, студент технологическаго института, был необычайно близок.

О. Варсонофий познакомил его с девушкой, собиравшейся в монастырь, и велел ей выйти за него замуж. Для Василия Васильевича это тоже было полной неожиданностью. Вскоре после этого о. Варсонофий умер. Повенчавшись, молодые в тот же день  отправились в Оптину, чтобы первый свадебный визит, по завещанию старца, сделал ему, на его могилку. Приведем полностью разсказ об этой поездке.

Приехав в Оптину, мы отслужили панихиду, поплакали, погоревали и спрашиваем служившаго иеромонаха: кто теперь старчествует? «О. Нектарий», отвечает тот. Тут–то я и понял, почему о. Варсонофий, покидая скит, послал меня к отцу Нектарию: чтобы я с ним познакомился поближе — он уже заранее указал мне, кто должен мною руководить после его смерти. Мы решили после обеда пойти к нему. Все на нас с любопытством смотрели, так как весть о нашей особенной свадьбе разнеслась по Оптиной. Это ведь было предсмертное благословение батюшки. Итак, в три часа мы пошли по знакомой дорожке в скит. О. Нектарий занимал помещение отца Иосифа, с правой стороны от ворот. Я с женой разделился. Она пошла к крылечку снаружи скитских степь, а я прошел внутрь скита. Келейник, увидав меня, узнал. Он был раньше келейником у старца Иосифа. Он тотчас же доложил батюшке. Батюшка вышел минут через 10, с веселой улыбкой.

Отец Нектарий в противоположность отцу Варсонофию был небольшого роста, согбенный, с небольшой, клинообразной бородой, худой с постоянно плачущими глазами. Поэтому у него всегда в руках был платок, который он, свернув уголком прикладывал к глазам. Батюшка благословил меня и пригласил за собой. Провел он меня в исповедальную комнату, а там я уже увидел мою супругу, она встала и подошла ко мне, а батюшка поклонился нам в пояс и сказал: — Вот радость, вот радость. Я был скорбен и уныл, а теперь радостен, (и его лицо сияло детской улыбкой). Ну, как же теперь мне вас принимать. Вот садитесь рядышком на диванчик, и батюшка сел напротив … Ведь вас благословил великий старец … Старец Варсонофий настолько великий, что я его и кончика ноготка на мизинце не стою. Из блестящаго военнаго в одну ночь, по благословению Божию, сделался он великим старцем. Теперь только, после смерти, я могу разсказать это дивное его обращение, которое он держал в тайне. И о. Нектарий разсказал историю обращения о. Варсонофия. Вот как велик был старец Варсонофий! И удивительно был батюшка смиренный и послушный. Как–то он, будучи послушником, шел мимо моего крылечка, я ему говорю в шуточку: «жите тебе осталось ровно двадцать лет». Я ему говорил в шуточку, а он и послушался, и ровно через двадцать лет в тот же день  4 апреля и скончался. Вот какого великаго послушания он был. Перед такой силой о. Нектария меня невольно передернула дрожь. А он продолжал. И в своих молитвах поминайте «блаженнаго схи–архимандрита Варсонофия». Но только три года поминайте его блаженным, а потом прямо «схи–архимандрита Варсонофия». Сейчас он среди блаженных… Ищите во всем великаго смысла. Все события, которыя происходят вокруг нас и с нами, имеют свой смысл. Ничего без причины не бывает … Вот для меня великая радость  — это ваше посещение. Я был скорбен и уныл. Все приходят люди с горестями и страданиями, а вы имеете только радости. Это посещение ангела… Сейчас у меня много посетителей, я не могу вас как следует принять. Идите сейчас домой и приходите к шести часам вечера, когда начнется всенощная, и все монахи уйдут в церковь. Келейника я своего тоже ушлю, а вы и приходите, пускай другие молятся, а мы здесь проведем время. Благословил нас, и мы опять разошлись: я пошел через скит, а жена через наружное крылечко.

Когда отзвонили ко всенощной, я с женой отправился в скит. Дверь в доме старца была заперта. Я постучал, и открыл ее мне сам о. Нектарий.

Потом он впустил жену и посадил нас опять вместе в исповедальной комнате. — Пришли ко мне молодые и я как хозяин должен вас встретить по вашему обычаю. Посидите здесь немножко. — Сказав это, старец удалился. Через некоторое время он несет на подносе два бокала с темною жидкостью. Поднес, остановился и, поклонившись нам, сказал: Поздравляю вас с бракосочетанием, предлагаю вам выпить во здравие. Мы с недоумением смотрели на старца. Потом взяли бокалы, чокнулись и стали пить. Но пригубив я тотчас же остановился и моя жена так же. Оказалось, что в бокалах была страшная горечь. Я говорю батюшке «горько», и моя жена также отвернулась. И вдруг это самое, мною произнесенное слово горько, меня ошеломило и я представил, как на свадебных обедах кричать «горько» и я разсмеялся. И батюшка прочитал мои мысли и смеется. Но, говорит, хотя и горько, а вы должны выпить. Все, что я делаю, вы замечайте, оно имеет скрытый смысл, который вы должны постигнуть, а теперь пейте. И мы с гримасами, подталкивая друг друга, выпили эту жидкость. А батюшка уже приносит раскрытую коробку сардин и велит всю ее опустошить. После горькаго мы вкусили сардины, и батюшка все унес. Приходит снова, садится против нас и говорит: А я молнию поймал. Умудритесь–ка и вы ее поймать, хочешь покажу. Подходит к шкафу, вынимает электрический фонарик, завернутый в красную бумагу, и начинает коротко зажигать, мелькая огнем. Вот это разве не молния! и он, улыбаясь, положил фонарик в шкаф и вынул оттуда деревянный грибок, положил его на стол, снял крышку, и высыпал оттуда золотыя пятирублевыя и говорит: Посмотри, как блестят! Я их вычистил. Здесь их 20 штук на 100 рублей. Ну, что? посмотрел, как золото блестит, ну, и довольно с тебя. Поглядел и будет. Собрал опять монеты и спрятал. И еще батюшка кое–что говорил. Потом он опять вышел. Смотрим, снова несет нам два больших бокала, на этот раз со светло–желтой жидкостью, и, с той же церемонией и поклоном, подносит нам. Мы взяли бокалы, смотрели на них и долго не решались пить. Старец улыбался, глядя на нас. Мы попробовали. К нашей радости, это было питье приятное, сладкое, ароматное, мы с удовольствием его выпили. Это питье было даже немного хмельное. На закуску он преподнес шоколаду миньон, очень жирнаго и очень много, и велел все съесть. Мы пришли прямо в ужас. Но он сам подсел к нам и начал есть. Я посмотрел на батюшку и думаю: как это он есть шоколад, а ведь по скитскому уставу молочное воспрещается. А он смотрит на меня, есть и мне предлагаешь. Так я и остался в недоумении. Он велел нам обязательно доесть этот шоколад, а сам пошел ставить самовар… В И часов отец Нектарий проводил нас до наружнаго крыльца и дал нам керосиновый фонарик, чтобы мы не заблудились в лесу, а шли бы по дорожке. При прощании пригласил на следующей день  в 6 часов. Кругом, в лесу стояла тишина, и охватывала жуть. Мы постарались скорее добраться до гостиницы. Богомольцы шли от всенощной, и мы вместе с ними, незаметно, вошли в гостиницу.

На следующий день  мы опять, в 6 часов вечера, пришли к батюшке. На этот раз келейник был дома, но батюшка не велел ему выходить из своей келлии. Батюшка опять пригласил нас вместе в исповедальню, посадил и стал давать моей жене на память различные искусственные цветочки, и говорит при этом: когда будешь идти по жизненному полю, то собирай цветочки, и соберешь целый букет, а плоды получишь потом. Мы не поняли на что батюшка здесь намекает, ибо он ничего празднаго не делал и не говорил. Потом, он мне объяснил. Цветочки, это печали и горести. И вот их нужно собирать и получится чудный букет, с которым предстанешь в день  судный, и тогда получишь плоды — радости. В супружеской жизни, далее говорил он, всегда имеются два периода: один счастливый, а другой печальный, горький. И лучше всегда, когда горький период бывает раньше, в начале супружеской жизни, но потом будет счастье.

Притом, батюшка обратился ко мне и говорит: А теперь пойдем, я тебя научу самовар ставить. Придет время, у тебя прислуги не будет, и ты будешь испытывать нужду, так что самовар придется самому тебе ставить. Я с удивлением посмотрел на батюшку и думаю: «что он говорит? Куда же наше состояние исчезнет?» А он взял меня за руку и провел в кладовую. Там были сложены дрова и разныя вещи. Тут же стоял самовар около вытяжной трубы. Батюшка говорит мне: вытряси прежде самовар, затем налей воды; а ведь часто воду забывают налить и начинают разжигать самовар, а в результате самовар испортят и без чаю остаются. Вода стоит вот там, в углу, в медном кувшине, возьми его и налей. Я подошел к кувшину, а тот был очень большой, ведра на два и сам по себе массивный. Попробовал его подвинуть, нет — силы нету, — тогда я хотел поднести к нему самовар и наточить воды. Батюшка заметил мое намерение и опять мне повторяет: «ты возьми кувшин и налей воду в самовар». — «Да ведь, батюшка, он слишком тяжелый для меня, я его с места не могу сдвинуть». Тогда батюшка подошел к кувшину, перекрестил его и говорит — «возьми» — и я поднял, и с удивлением смотрел на батюшку: кувшин мне почувствовался совершенно легким, как бы ничего не весящим. Я налил воду в самовар и поставил кувшин обратно с выражением удивления на лице. А батюшка меня спрашивает: «ну что, тяжелый кувшин?» Нет, батюшка, я удивляюсь, он совсем легкий. Так вот и возьми урок, что всякое послушание, которое нам кажется тяжелым, при исполнений бывает очень легко, потому что это делается как послушание. Но я был прямо поражен; как он уничтожил силу тяжести одним крестным знамением! А батюшка, дальше, как будто ничего не случилось, велит мне наколоть лучинок, разжечь их, и потом положил уголья. Пока самовар грелся, и я сидел возле него, батюшка зажег керосинку и стал варите в котелочке кожуру от яблок. Указывая на нее, батюшка мне сказал, вот это мое кушание, я только этим и питаюсь. Когда мне приносят добролюбцы фрукты, то я прошу их съесть эти фрукты, а кожицы счистить, и вот я их варю для себя… Чай батюшка заваривал сам, причем чай был удивительно ароматный с сильным медовым запахом. Сам он налил нам чай в чашки и ушел. В это время к нему пришла, после вечерней молитвы, скитская братия, чтобы принять благословение, перед сном. Это совершалось каждый день, утром и вечером. Монахи все подходили под благословение, кланялись, и при этом, некоторые из монахов открыто исповедывали свои помыслы, сомнения. Батюшка, как старец, руководитель душ, одних утешал, подбодрял, другим вслед за исповеданием отпускал их прегрешения, разрешал сомнения, и всех, умиротворенных, любовно отпускал. Это было умилительное зрелище и батюшка во время благословения имел вид чрезвычайно серьезный и сосредоточенный, и во всяком его слове сквозила забота и любовь к каждой мятущейся душе. После благословения, батюшка удалился в свою келлию и молился около часу. После долгаго отсутствия, батюшка вернулся к нам и молча убрал все со стола.

В один из моих приездов в Оптину Пустынь, я видел как о. Нектарий читал запечатанныя письма. Он вышел ко мне с полученными письмами, которых было штук 50, и, не распечатывая, стал их разбирать. Одни письма он откладывал со словами: сюда надо ответ дать, а эти письма, благодарственныя, можно без ответа оставить. Он их не читал, но видел их содержание. Некоторыя из них он благословлял, а некоторыя и целовал, а два письма, как бы случайно дал моей жене, и говорит: вот, прочти их вслух. Это будет полезно. Содержание одного письма забылось мною, а другое письмо было от одной курсистки Высших женских курсов. Она просила батюшку помолиться, так как мучается и никак не может совладать с собой. Полюбила она одного священника, который увлек ее зажигательными своими проповедями, и вот бросила она свои занятия, и бегаешь к нему за всякими пустяками, нарочно часто говеешь, только для того, чтобы прикоснуться к нему. Ночи не спит. Батюшка на это письмо и говорит: вы этого священника знаете, и имели с ним дело. Он впоследствии будет занимать очень большой пост, о котором ему и в голову не приходило. Он еще ничего не знает об этом, но получит он эту власть вследствие того, что уклонится от истины. «Какой же это священник, думаю я, хорошо известный мне?» Тогда батюшка сказал, что это тот студент Духовной Академии, который приезжал со мною в Оптину, в первый раз, и который сватался за мою сестру. Но Господь сохранил мою сестру, через старца Варсонофия, ибо он разстроил этот брак … (Теперь он может быть действительно находится в обновленческой церкви и властвует там). Перебирая письма, о. Нектарий говорит: вот называют меня старцем. Какой я старец, когда буду получать каждый день  больше 100 писем, как о. Варсонофий, тогда и можно называть старцем, имеющаго столько духовных детей… Отобрав письма, батюшка отнес их секретарю.

О. Нектарий советовал моему отцу продать дом в Петербурге и дачу в Финляндии, а то, говорил он, все это пропадет. Но мой отец не поверил и ничего не продал. Это было в начале великой войны.

В 1914 году, мой старший брат поступил послушником в Оптинский скит и исполнял иногда должность келейника у о. Нектария. Он часто присылал отцу письма с просьбой высылать ему деньги, т. к. он покупал различныя книги духовнаго содержания и составлял там собственную библиотеку. Я всегда возмущался этим и говорил, что раз ушел из мира, по призванию, уже порви со своими страстями. А у моего брата была такая страсть: покупать книги. Я написал батюшке о. Нектарию письмо, и довольно резкое письмо, выражающее мое возмущение и удивление. Батюшка не ответил. Брат продолжал присылать свои просьбы, а иногда прямо требования. Тогда я написал батюшке еще более резкое письмо обвиняя его, что он не сдерживает страсти брата, а потакает ей. Батюшка опять ничего не ответил. Но вот мне удалось, с фронта, во время отпуска, съездите с женой в Оптину. Это было уже в 1917 году, при Временном Правительстве. Приезжаем в обитель, батюшка встречаешь нас низким–низким поклоном и говорит: спасибо за искренность. Ты писал без всяких прикрас, а то, что у тебя есть на душе, что волнует. Я знал, что вслед за этими письмами ты и сам пожалуешь, а я всегда рад видеть тебя. Пиши впредь такия письма, а после них являйся и сам сюда за ответом. Вот, теперь я скажу, что скоро будет духовный книжный голод. Не достанешь духовной книги. Хорошо, что он собирает эту духовную библиотеку — духовное сокровище. Она очень и очень пригодится. Тяжелое время наступает теперь. В мире, теперь, прошло число шесть, и наступает число семь. Наступает век молчания. Молчи, молчи, говорит батюшка, и слезы у него текут из глаз… И вот Государь теперь сам не свой, сколько унижений он терпит за свои ошибки. 1918 год будет еще тяжелее. Государь и вся семья будут убиты, замучены. Одна благочестивая девушка видела сон: сидит Иисус Христос на престоле, а около Него двенадцать апостолов, и раздаются с земли ужасныя муки и стоны. И апостол Петр спрашивает Христа: когда же, Господи, прекратятся эти муки, и отвечает ему Иисус Христос : даю Я сроку до 1922 года, если люди не покаются, не образумятся, то все так погибнуть. Тут же пред Престолом Божьим предстоит и наш Государь в венце великомученика. Да, этот государь будет великомученик. В последнее время, он искупил свою жизнь, и если люди не обратятся к Богу, то не только Россия, вся Европа провалится… Наступает время молитв. Во время работы говори Иисусову молитву. Сначала губами, потом умом, а, наконец, она сама перейдет в сердце… Батюшка удалился к себе в келлию, часа полтора молился там. После молитвы он, сосредоточенный, вышел к нам, сел, взял за руку меня и говорит: очень многое я знаю о тебе, но не всякое знание будет тебе на пользу. Придет время голодное, будешь голодать … Наступит время, когда и монастырь наш уничтожат. И я, может быть, приду к вам на хутор. Тогда примите меня Христа ради, не откажите. Некуда будет мне деться… Это было мое последнее свидание со старцем.

Вспоминается мне еще один случай с о. Нектарием. Моя жена в один из наших приездов в Оптину написала картину: вид из монастыря на реку, и на ея низменный берег, во время заката солнца, при совершенно ясном небе и яркой игре красок. Поставила она свой рисунок на открытом балконе и пошла со мной прогуляться по лесу. Дорогой, мы поспорили, и серьезно, так что совершенно разстроились, и не хотели друг на друга смотреть. Возвращаемся домой: нам сразу бросилась в глаза картина: вместо яснаго неба, на ней нарисованы грозовыя тучи и молнии. Мы были ошеломлены. Подошли поближе, стали разсматривать. Краски — совершенно свежия, только что наложенныя. Мы позвали девушку, которая у нас жила, и спросили, кто к нам приходил. Она отвечает, что какой–то небольшого роста монах, что–то здесь делал на балконе. Мы думали, думали, кто бы это мог быть и из более подробнаго описания монаха и опросов других догадались, что был о. Нектарий. Это он, владевший кистью, символически изобразил наше духовное состояние с женой. И эта гроза с молниями произвела на нас такое впечатлиние, что мы забыли свой спор и помирились, ибо захотели, чтобы небо нашей жизни опять прояснилось и стало вновь совершенно чистым и ясным. Лично мне привелось быть в Оптиной Пустыни в более поздний период, чем о. Василий Шустин, а именно уже во время первой мировой войны. Преподаватель словесности нашей гимназий разсказывал нам на уроках, как благодаря старцам Гоголь сжег свое гениальное произведение, — вторую часть «Мертвых душ» (Истинное объяснение этого события и его психологический анализ впервые сделал профессор–философ и доктор–психиатр И. М. Андреев «Православный Путь»). Джорданвилль. 1952 г.. Это вызвало у меня предубеждение против старцев вообще.

Но вот началась война 1914 года. Мой брат Владимир, исключительно одаренный, котораго любили все без исключения знавшие его, «гордость нашей семьи», глубоко переживал испытания, постигшия нашу родину. Он ушел с благословения родителей добровольно на войну и вскоре был убит осенью 1914 г., когда ему еще не было и 19 лет.

Это была чистая жертва Богу, он «положил душу свою за други своя». Его смерть привела нашу семью в Оптину Пустынь.

Когда мы искали утешения в духовном, то «случайно» наткнулись на книгу Быкова: «Тихие приюты для отдыха страдающей души».

Там описывалась Оптина Пустынь и ея старцы, о которых до тех пор мы ничего не знали.

И я, при первой возможности, как только начались каникулы в университете, где я тогда учился, поехал в Оптину Пустынь. Там я прожил два месяца. Это было в 1916 г. А в следующем 1917 году тоже летом, пробыл там две недели.

Затем, оказавшись заграницей, я имел возможность письменно общаться с о. Нектарием до его смерти.

Кроме меня, духовным руководством старца пользовались и некоторые мои знакомые и друзья.

Его благословение приводило всегда к успеху, несмотря ни на кагая трудности. Ослушание же никогда не проходило даром.

Монастырь и старцы произвели на меня неожиданное и неотразимое впечатление, которое словами Передать нельзя: его понять можно только пережив на личном опыте.

Здесь ясно ощущалась благодать Божия, святость места, присутствие Божие. Это вызывало чувства благоговеинства и ответственности за каждую свою мысль, слово, или действие, боязнь впасть в ошибку, в прелесть, боязнь всякой самости и «отсебятины».

Такое состояние можно было бы назвать «хождением перед Богом».

Здесь впервые открылся мне духовный мир, а как антитеза были мне показаны «глубины сатанинская».

Здесь я родился духовно.

В это время в Оптиной старчествовали в самом монастыре о. Анатолий, а в скиту о. Феодосий и о. Нектарий.

Анатолий — утешитель, Феодосий — мудрец и дивный Нектарий — по определению одного священника, близкаго Оптиной.

Напротив, у о. Нектария посетителей было мало; он жил замкнуто в скиту в келлии о. Амвросия и часто подолгу не выходил. Благословлял он широким крестным знамением; медленный в движениях и сосредоточенный, — казалось, он несет чашу, наполненную до краев драгоценной влагой, как бы боясь ее расплескать.

На столе в его приемной часто лежала какая–нибудь книга, раскрытая на определенной странице. Редкий посетитель в долгом ожидании начинал читать эту книгу, не подозревая, что это является одним из приемов о.Нектария давать через открытую книгу предупреждение, указание, или ответ на задаваемый вопрос, чтобы скрыть свою прозорливость.

И он умел окружите себя тайной, держаться в тени, быть мало заметным. Нет его фотография: он никогда не снимался; это очень для него характерно.

Конец Оптиной Пустыни. Жизнь в Холмищах

Подробная история Оптиной Пустыни со времени революции нам неизвестна. Доходили иногда отрывочныя сведения. Одна очевидица разсказывала, что монахини, подобно птицам из разоряемых гнезд, слетались в Оптину по мере ликвидации женских обителей. Им некуда было деваться, и они тут же ютились. Свое горе несли сюда же и толпы мирян. Спрашивали, как молиться за невернувшихся близких: ужасы революции, гражданская война нанесли потери почти каждому семейству. После долгаго перерыва в 1922–ом году прибыла в Оптину А. К. (впоследствии, монахиня Нектария) с сыном–подростком.

«Старец Феодосий скончался (1920); старец Анатолий жив (о. Анатолий скончался через 15 дней, 30 июля 1922 г.), он много страдал, теперь принимает в своей келлийке (только в другой). В том же зданий живет о. Иосиф (иеросхимонах о. Иосиф Полевой, о котором не раз упоминается, родился в 1852 г., в миру был директором банка в Москве, 46–ти лет ушел в Оптину и пережил ея разгром). Он вывихнул себе ногу и очень печалится, что уже 2 года не может служить, очень был рад нашему приезду».

26–го апр. 1924 г.

«Посылаю тебе письмо о. Иосифа. Он существует положительно чудесной милостью Божией, чувствует это и преисполнен радости о Господе. Премудрый и преблагий Господь все устроил предусмотрительно о нем. И калечество послужило к его благополучию — никто его не трогает».

«У нас совершается много знамений: купола обновляются, с Св. Креста кровь потекла, богохульники столбняком наказываются и умирают. К несчастью народ в массе не вразумляется, и Господь посылает казни свои. опять засушливая осень повела к поеданию червями засеяннаго хлеба. Тех же, кто непоколебимо верует в Господа и надеется на Него, Господь осыпает милостями Своими и щедротами».

С последними днями ликвидации Оптиной Пустыни связан еще такой случай: советской властью был туда прислан некий барон Михаил Михайлович Таубе, с университетским образованием, протестант. Ему было предписано разобрать оптинскую библиотеку (впоследствии распроданную большевиками заграничным книгопродавцам). Когда Таубе приехал в Оптину и стал заниматься в библиотеке он начал ко всему присматриваться, познакомился с о. Иосифом (Полевым), затем стал все более и более интересоваться Оптинской жизнью и ея старцами. Проник и к о. Нектарию. Подробностей их свидания никто не знает. Очевидным остался только результат: Савл превратился в Павла. Старец сблизил Михаила Михайловича со своим духовником о. Досифеем — «старцем–отроком», о котором еще будет речь дальше, и с о. Агапитом (другом старца Амвросия, глубоким старцем, делателем Иисусовой молитвы, открывшим неправильное учение о молитве Иисусовой в книге схимонаха Илиодора «На горах Кавказа»). Он вошел в близкое общение с о. Досифеем, принял православие.

Оставаясь на службе в музее, Таубе стал послушниником о. Досифея. Был пострижен в Козельске с именем Агапита. Пока еще жил в Оптиной, он помещался в башне, над той калиткой, которая вела в скит. В его келлии лежала лишь одна доска — его ложе. Был делателем Иисусовой молитвы. Он был в ссылке вместе с о. Досифеем и с ним был возвращен в Орел.

М. Нектария присутствовала при закрытий Оптиной Пустыни в 1923 г. Произошло это следующим образом: «Мамочка, уезжая из Оптиной», разсказывает О., «имела обыкновение спрашивать у Батюшки, когда он благословит ей приехать б следующий раз. И вот, Батюшка отвечает: «Приезжай на седьмой недельке (поста), поживешь две недельки и не пожалеешь». Батюшка, когда говорил, улыбался и был очень ласковый. Я в то время учился и поехать с мамочкой не мог, и она поехала одна, условившись, что я приеду под Пасху. Приехав в Козельск, она на вокзале узнала от какой–то женщины, что в Оптиной службы нет, что в монастыре ликвидационная комиссия, что арестованы владыка Михей, настоятель о. Исаакий, о. казначей и др., что батюшка о. Нектарий тоже арестован и находится в тюремной больнице в Козельске. Узнав все это, мамочка тем не менее решилась идти в монастырь, мысленно обращаясь к старцу с просьбой направить ее и указать к кому пойти, у кого исповедываться и т. д. Помолившись так Батюшке, она направилась к келье о. Иосифа (Полевого) — хромого иеромонаха. Мамочка постучала в дверь, которую открыл… вооруженный винтовкой комсомолец. «Вы к кому?» — «К о. Иосифу». — «Откуда?» — «Из Н–ска» — «Чего сюда приехали?» — «В м–р молиться Богу». — «Узнали, что закрывается монастырь и примчались за своим золотом! Пожалуйте сюда!» И мамочку арестовывают.

«В этом корпусе были арестованы лица, которых я ранее перечислил и др. Каждый занимал отдельную келлию. Для мамочки не было свободнаго отдельнаго помещения, и ее посадили возле часового в коридоре. Был уже вечер и маме сказали, что ее отправят в Козельск для следствия. Мамочка сидит и молится, веря словам Батюшки, что она пробудет здесь «две недельки и не пожалеет». Наступил поздний вечер, ночь. Комсомолец–часовой дремлет, борется со сном, ему трудно бодрствовать, он очень хочет спать. Мамочке его становится жалко, она ему ласково говорит, чтобы он прилег на лавке и, что, если кто–нибудь будет идти — она его разбудит. Почувствовав доверие, часовой засыпает богатырским сном. Мамочка его караулит. Далеко за полночь. Она молится. Вдруг тихонько открывается дверь одной из келлии, показывается седой старец, владыка Михей, и знаком подзывает ее к себе, спрашивая ее, хочет ли она исповедываться и причаститься, У Владыки с собою имеются Св. Дары. Мамочка с радостью соглашается, входит в келлию, исповедуется и причащается и на седьмом небе возвращается сторожите спящаго часового. О. Нектарий услышал ея молитвенную просьбу! Будучи совершенно уверенной, что «не пожалеет», что приехала в Оптину, она спокойно дожидалась утра. Утром ее отправили в Козельскую тюрьму. Несколько раз водили на допросы, подозревая, что она приехала в Оптину по какому–то тайному делу. Собирались ее этапом отправить к месту жительства, но из–за отсутствия свободных конвоиров, это отменили. Отпустили в Страстной Четверг утром, предупредив, чтобы ея ноги не было в Козельске. Мамочка пошла на базар и разговорилась с одним мужичком. Он оказался лесником. Имел избу примерно в километре от монастыря в лесу вниз по течению Жиздры. Он пригласил мамочку к себе. Мама накупила на базаре все, что необходимо к Празднику и поехала к нему. На церковныя службы приезжала в Козельск, где еще в церквах служили. Потом мамочка узнала, что ее разыскивали в Козельске и в Оптиной, но, переодевшись в одежду жены лесника, она была неузнаваема. В пятницу, или в субботу согласно нашему условию, она меня встретила на вокзале. Я ее не узнал в крестьянском облике: в сапогах, или валенках, тулупе, закутанную в большой платок. (Была ранняя Пасха). Мы с мамочкой встретили Пасху в Козельске. Светлую неделю прожили у лесника. Было очень интересно. Волки подходили к самой избе, выли по ночам».

Таким образом, м. Нектария приобщилась чаши Оптинских исповедников, вместе с ними была вменена в «злодеи», а в результате получилось так, как сказал Батюшка: «Поживешь две недельки и не пожалеешь».

Оптина была закрыта большевиками на Красную Горку (Фомино воскресение), в 1923 г. Храмы запечатаны. О. Нектарий был арестован и вывезен в Козельск. Об этом моменте сохранились заметки м.Нектарий: «В келлию свою старец никого никогда не впускал, так что келейники не знали, что там находится. Когда же пришли описывать его имущество, в первый раз вошли туда и келейники. И что же увидели? Детския игрушки! Куклы, мячики, фонарики, корзинки! Делавшие опись спрашивают: «Зачем это у вас детския игрушки?» А он отвечает: «Я сам, как дитя». Нашли у него церковное вино и консервы — он им и говорит: «Выпейте и закусите». Они и распили вино. Во время ареста у него распух глаз и его поместили сначала в монастырскую больницу, а потом в тюремную. Когда он выезжал из монастыря (на санях)» последния слова его были: «подсобите мне» — это, чтобы ему помогли влезть на сани; сел, благословил путь свой и уехал. Мы тогда были там, но его не видели».

Слышали мы в 1935 г. в г. Алжире от священника о. Василия Шустина случай, переданный ему кем–то из эмигрантов.

После отъезда о. Нектария из Оптиной, в его келлию большевики привели некоего оккультиста, для обнаружения, как они думали, скрытых здесь сокровищ. Известно, что они широко пользовались оккультными силами для своих целей. Была ночь, в келлии горела керосиновая лампа. Колдун–оккультист начал свои чародейства и, хотя лампа продолжала гореть, в комнате наступила мгла. Здесь находилась одна монахиня (их было в это время много в Оптиной). Она взяла четки о. Нектария и ими начертала крестное знамение. Сразу стало светло, а чародей бился на земле в конвульаях эпилептическаго припадка.

По выходе из тюрьмы, о. Нектарий сначала жил в селе Плохино в близком соседстве от Козельска, а потом перебрался за 50 верст в село Холмищи. «Милость Божия безконечна к любящим Его. Теперь ему покойнее, чем было в скиту. Последнее время к нему приходило множество народа (главным образом монахини). Он всех исповедывал, благословлял и, по-видимому, очень уставал. Кроме того, был игуменом скита. Теперь ему гораздо покойнее — у него две светлыя комнаты и передняя; тепло, монах варите ему обед, а хозяин читает правила. Посетители бывают очень редко. Он такой светленький, радостный, весь преисполнен благодати. Отблеск этой небесной радости изливается и на приходящих к нему и все уходят от него утешенные, умиротворенные». Так пишет м. Нектария и далее в письме от 1–го декабря, 1923 г. подтверждает: «Дедушка» (т.е. о. Нектарий) живет в деревне у одного крестьянина. У него две хорошия комнаты: спальня и приемная, с ним живет его келейник Петр, ухаживает за ним и при этом даром работаете хозяину. Домик очень хороший: потолки высокие, окна большия, светло и уютно. Дров в лесу сколько угодно: поезжай и набирай. Постоянно Дедушку посещают родные и знакомые со всех сторон. Я прожила у вдовы–матушки вблизи Дедушки два месяца, часто виделась с ним. Меня отвез туда Олежок и потом за мной приехал».

Но далеко не все время жилось Старцу спокойно и хорошо. Из другого источника слышали мы, что хозяин его, грубый материалист, вскоре обнаглел (одна очевидица удивлялась, как Старец поселился у такого человека!) и стал его притеснять, но еще больше стеснили власти, вымогая деньги. «Дедушку притесняют», пишете м. Нектария: «Молись о нем ежедневно. Прошлый раз, когда я у него была, он говорил «У меня все, все плохо». Видно он предвидел, как его и его хозяина будут притеснять…» «В это лето Дедушке грозили Камчаткойю Вот он шутит с О-м, что это за Камчатка, не встречал ли он ее в географии?» В др. письме: «Он просил помолиться о нем самом, т. к. ему не хочется ехать на Камчатку…» Пригласил меня Дедушка на каникулах подольше погостить и разрешил на Пасху его навестить, если будем в Оптиной. На сей разе О. выхлопотал мне и себе билеты и мы ехали в плацекартном поезде. Не знаю, как будет на Пасху и на следующих каникулах: удастся ли получить билеты. Но во всяком случае я живу мыслью, что Дедушка еще будет жив и что я его увижу. Последнее время Дедушка очень грустит, сказал, что у него: «все, все плохо». Не знаю свои ли у него душевныя переживания, или он страдаете за мир, но знаю, что ему очень печально и прошу тебя усердно поминать его в молитвах и подавать за него на часточку» (поминать на проскомидии).

Осенью 1927–го года большевики обложили особенно тяжелым налогом Денежкина (хозяина дома, где жил о. Нектарий). Некто дал знать об этом священнику о. А. Р., прося сделать сборе среди киевлян. Матушка Е. Г. привезла о. Нектарию очень большую клажу с провизией и собранныя деньги. Это было сопряжено с чрезвычайными трудностями. Ей удалось передать о. Нектарию все, ею привезенное, в тайне, — так что даже хозяин не видел. О. Нектарий тогда благословил их семейство образом преп. Серафима и передал о. А–ну наперсный крест.

Таким образом, последние годы о. Нектария были сплошным крестоношешем, тесним был он отовсюду. К этому прибавить надо его глубоко–старческий возраст и связанныя с ним болезни. Но ясность духа его не покидала и в это время. М. Нектария говорит: «У Дедушки все особенно, — никогда не знаешь, о чем спросить — вот так и заградит уста — и не спросишь при всем желании. Или же ответит шуткой. Когда мы были у него осенью, он очень долго с нами разговаривал, много шутил с О–м, называл его «подходящим для себя учителем», хотел бы позаимствоваться у него учености, примкнут к научности. Вообще очень много смеялся и нас смешил, а было уже три часа ночи и вскоре благословил нас уезжать, так что я не все спросила, но это не спроста; значит, он не хотел на то ответить, потому что, если иногда забудешь что–либо спросить, он вдруг сам скажет… Он достиг высочайших благодатных даров, но умеет так скрывать их, что даже окружающие совершенно не знают о них, а иногда стараются обмануть его, а он виду не подает, что все понимает».

Пробираться от станции до села Холмищи было подчас очень нелегко… Особенно это трудно было при весенней распутице. «Была у Дедушки. По случаю разлива рек и дурной погоды, пробыла у него 10 дней, чему была безконечно рада. Он уже такой хиленький, что удивительно, как он жив. Ножками чуть–чуть передвигает. Шлет тебе благословение и говорит: «Да поможет ему Благодать Божия ныне и присно и во веки». При каждом учении пусть произносит краткое молитвословие: «Господи, отверзи ми ум на учение сие». С одной из таких поездок связан следующий случай: «Однажды, разсказывает О., мамочка была в Холмищах, в страшную распутицу и изорвала обувь. Узнав об этом, Батюшка вынес из своей келлии и дал ей пару матерчатых туфель. И сказал: «Это тебе на память, в утешение, и на Пасху будешь в них щеголять».

«Но идти в них в обратную дорогу по тающему снегу было невозможно. Пришлось пуститься в путь до ж. д. станции Думинищи (25 верст) в прежней разорванной обуви. Вскоре и ту пришлось бросить. Чулки превратились в клочья, и на станцию мамочка добралась босая. Здесь она надела Батюшкины туфли и они ей согрели промокшия и озябшия ноги. «Для того, чтобы сбылись Батюшкины слова: «На Пасху будешь в них щеголять», мамочка пошла в этих туфлях к Светлой Заутрени. Но позже, когда она дома после отдыха проснулась, то оказалось, что ея единственными ботинками воспользовалась ея воспитанница Леля, которая, надев их, ушла. Таким образом, волей–неволей пришлось ей «щеголять» в день  Светлаго Воскресения в Батюшкином подарке. Мама потом говорила: «Не надо стремиться содействовать тому, чтобы сбывались слова старца, — это совершается само собою». Туфли эти мы прозвали «щеголками», они хранились на память. В них и похоронили маму».

Такия героическия путешествия повторялись: «Вчера вернулись мы от Дедушки. Сегодня Вербное Воскресение. Сейчас у нас и весна во всем разгаре: тепло, деревья зеленеют, солнышко сияет. Путешествие к Дедушке было очень трудное. По случаю разлива рек сообщения на лошадях не было, и мы сделали 75 верст пешком (в обход). Ходили по колени в воде, месили невылазную грязь, скользили по мерзлым кочкам. Местами была и хорошая дорога, но в общем, устали настолько, что к концу пути, пройдя версту, ложились отдыхать. Зато Дедушка утешал нас все время. У него, кроме нас, никого не было. С ним мы провели полтора суток».

А вот и другого рода трудности: «У нас размножились очень волки, во многих хозяйствах поуничтожили весь скот. Когда мы с Олежком шли к Дедушке, нас тоже в лесу на дороге встретил волк. Он сидел на дороге, по которой мы шли, потом вежливо уступил нам путь, перешел на опушку леса, потом опять сел сзади нас на прежнее место. Смеркалось. Олик немножко струсил: У нас не было даже палочки, а я же не испытывала ни малейшаго страха в надежде на Дедушкины молитвы. Волки — одно из стихийных бедствий крестьянина.

«От мамы получила утешительное письмо», — пишет М. «Там ей отлично живется, часто сидит у ног о. Нектария и спрашивает все, что ей хочется». Но только немногое из того, чему внимала мать Нектария, сидя у ног старца, могло дойти до нас. Этим немногим мы и делимся с читателем.

Наставления отца Нектария

Дедушка сказал, что тебе лучше жить вдвоем, если найдется сожитель тихий, кроткий, небранливый: «Со избранным избран будеши»; а от дурного сожителя самому уходить надо.

Нас очень обокрали! Унесли в окно все зимния вещи и платья. О. Нектарий сказал, что когда обокрадут, то не надо скорбеть, а решить, что дали милостыню, и Господь вернет в 10 раз. Так что ты не печалься о нас. Одной знакомой на вопрос, как Христа возлюбить, сказал: «Взять урок у Самого Христа: «да любите друг друга, яко же Аз возлюбих вы». Прежде всего надо стараться ближняго возлюбить, а с ближняго любовь перейдет на Христа. Но ближняго надо возлюбить искренно, а не с разсчетом, — тогда только может быть успех».

От того, что душа мятется и не знает за что взяться, помолиться и отговеться с полной верой.

Указаний как жить Дедушка не делает совсем. Я думаю оттого, чтобы не налагать ярма и чтобы вопрошающие не потерпели ответственности за неисполнение того, что он велел. Но на прямые вопросы он всегда отвечает, Напр., я спросила, что делать с помыслами дурными, а он сказал: «повторяй «Господи, помилуй!» и увидишь, как все земное отходить». В другой раз он мне сказал: «не обращай на них внимания». И по милости Божией, молитвами Дедушки помыслы оставили меня. Дедушка говорил, что «раньше благодарили Господа, а теперешнее поколение перестало благодарить Господа, и вот оскудение во всем, плоды плохо родятся и какие–то больные».

Дедушка советует, если кому удастся сделать что–либо доброе, или подать милостыню, говорить: Твоим благословением, Господи, совершил я это: «Не можете творити без Мене ничесоже».

Насчет забытаго греха, Дедушка говорил, что можно его сказать после причащения, когда опять встретишься с духовником.

Еще Дедушка говорил, что очень хорошо, если Господь долго не слушает молитвы. Нужно только продолжать молиться и не унывать: «молитва, это капитал: чем дольше лежит капитал, тем больше процентов приносить. Господь посылает Свою милость тогда, когда это Ему благоугодно; тогда, когда нам полезно принять. Если нам что–либо крайне необходимо, тогда следует два–три раза помолиться, и за исполнение просьбы надо благодарить Бога. Иногда через год Господь исполняет прошение. Пример брать надо с Иоакима и Анны. Они всю жизнь молились и не унывали, а все надеялись, и какое послал Господь им утешение!»

Посылаю тебе письмо о. Иосифа (Полевого), присланное письмоводителем о. Нектария. От старца длинное письмо, в котором он отвечает на вопросы. Между прочим: можно ли с товарищами спорить о религии и читать вместе с ними религиозныя и антирелигиозныя книги? Он не разрешил этого, предупреждая, что может быть нанесена сердечная язва, от которой будет очень трудно избавиться. Открывать Библию, что откроется, — погрешительно. В сомнительных случаях делать этого нельзя, а нужно только помолиться трижды и что бы после того ни предпринять, все будет для души полезно, а гадать по Библий — погрешительно, и нужно только читать для поучения в слове Божием.

Тебе велел передать, что грех забытый, хоть и вспомнится до причастия, можно потом исповедать, в другой раз. Провести с пользой дни, в которые приобщаешься, так: не торопиться на какия–нибудь дела, дать себе льготу до половины дня, пребывать в молитве, молении и благодарении, почитать Св. Писание.

Старец еще сказал: «Наши самыя тяжелыя скорби подобны укусам насекомых, по сравнению со скорбями будущаго века».

Представь себе мое положение: знаю, что он мысли читает, а тут ужасная мразь лезет в голову — спрашиваю: — что делать? — говорит: «не обращай внимания».

В Дедушке нашла поддержку своего мнения о превосходстве «царскаго пути» (другими словами, избегать крайностей во всем, в том числе и подвигах). Когда я там жила два месяца около него, ничего не делала и имела возможность молиться и читать Священныя книги, на меня свирепо стал нападать злой дух. Наполнил ум мой такими помыслами, что я не могла взглянуть на иконы, и стыдно было у Дедушки сидеть, т. к. я знала, что он мысли читает. Относительно помыслов он мне ответил, как я уже тебе писала: «не обращай на них внимания». А я пожелала класть поклоны и, чтобы не самовольничать, попросила у него разрешения класть по 100 поклонов в день. Он улыбнулся и спросил: «А усердие есть?» Я говорю: «Есть». Он и разрешил, а через 23 дня послал меня говеть за 50 верст. В пути у меня разболелась нога, и я не в состоянии была класть ни одного поклона. С тех пор я никогда не просила разрешения ни на капе подвиги.

Дедушка написал, что хорошее общение житейское можно иметь с неверующими, только молитвеннаго общения нельзя с ними иметь, и споров о религии нельзя заводить, чтобы Имя Божие в споре не оскорблялось.

Часто читаю из «Шестого часа» молитву: «Яко не имамы дерзновения за премногия грехи наша», т. к. думаю, что в этом и корень наших печалей. Дедушка при всяких неудачах велел говорить: «Господи, верю, что терплю должное и получаю то, что я заслужил, но Ты, Господи, по милосердию Твоему, прости и помилуй меня», и так советует повторять несколько раз, пока не почувствуешь мир в душе.

Дедушка, как–то от себя сказал: «Молись телесно — Господь Бог пошлет Свою благодать в помощь тебе». Это значит, чтобы молиться с поясными поклонами и, когда нужно то, и с земными. Дедушка даже встал перед иконами, положил медленно крестное знамение на себя и поклонился низенько, коснувшись рукой правой до земли и мне сказал: «Молись так».

Молись, чтобы Господь воцарился в сердце твоем — тогда преисполнится оно великим ликованием и радостью, и никакая печаль не в силах будет потревожите его. Для этой цели Дедушка советовал молиться так: «Господи, отверзи двери милости Твоей».

Дедушка велел мне готовиться к постригу. Я очень обрадовалась — правда, как тебе странно это слышать от меня? Помнишь мое отношение к монахам? Как я их жалела, что у них нет своей воли, что они все должны делать так, как им прикажут и т. д. А вот теперь я постигла, что нет большаго счастья, как находиться на послушании, когда ты можешь быть уверенной, что исполняешь волю Божию и не отвечаешь за свои поступки.

Дал мне Дедушка маленькое келейное правило 30 раз «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную»; 10 раз «Пресвятая Владычице Богородице, спаси мя»; 10 раз «Святый Ангеле Хранителю мой, моли Бога о мне» и 10 раз «Вси Святии, молите Бога о мне». Причем прибавил: «Как ты скажешь: «Вси святии, молите Бога о мне» — так все святые скажут на небе: «Господи, помилуй» — и будет тебе приобретение». Теперь я всякий раз, как говорю: «Вси святии, молите Бога о мне» — я представляю себе, как все святые — все небо — взывают ко Господу: «Господи, помилуй».

Молись за Дедушку, он сказал: «Ваши молитвы меня утешают и мне помогают». Я живу от поездки до поездки. Какая великая милость Божия иметь возможность повидаться с ним и поговорить.

Получил ли ты письмо, в котором я восторгаюсь творением преп. Исихия? Я его всю жизнь искала, а оно, оказывается лежало у нас в кладовке, и только чудесным образом я его нашла после того, как спросила у Дедушки: как открыть дверь сердца.

Олегу сказал, что у него есть талант (но не сказал какой) и продолжал: «Это хорошо не объявлять талантов, а то могут украсть».

Жизнь определяется в трех смыслах: мера, время и вес. Самое прекрасное дело, если оно будет выше меры, не будет иметь смысла. Ты приникаешь к математике, тебе дано чувство меры, помни эти три смысла, ими определяется вся жизнь.

— О мере и весе я понимаю, но что есть время? Эпоха ли? — Он молча улыбнулся.

Но есть и большее искусство — слово. Слово воскрешающее и убивающее (псалмы Давида). Но путь к этому искусству через личный подвиг, путь жертвы. И один из многих тысяч доходит до него.

На втором Аржеронском (во Франции) съезде Христианскаго Движения, который имел место приблизительно в 1926 году, среди других докладчиков находился и проф. Бердяев. Преосвященный Вениамин, тогда инспектор Богословскаго Института в Париже, выступил с возражениями, как православный епископ, против некоторых положении доклада Бердяева, противоречивших православному учению. Последний обиделся, сейчас же забрал свои чемоданы и уехал. На другой день  на съезд прибыл м. Евлогий и сделал еп. Вениамину строгое внушение. Вл. Вениамин, желая проверить себя, обратился к о. Нектарию (в это время мы имели возможность письменно общаться с о. Нектарием). Старец ответил: «В таких обществах (как Христианское Движение) вырабатывается философия, православному духу неприемлемая». Затем, пришло подтверждение еще более точное, что он не одобряет именно то общество (т. е. Движение), на собрании котораго был оскорблен Вл. Вениамин.

В тот же период времени некто Г–м обратился к отцу Нектарию за указанием, можно ли ему поступить в Академию (Богословский института в Париже), выражая опасение, что она еретическая. С последним о. Нектарий согласился, но поступить в академию благословил и сказал: «Какая бы она ни была, ученому мужу помехи не будет. Знать науку, какую будут преподавать, ему не помешает».

Тогда же произошел один прискорбный случай на Сергиевском подворье: на кухню Богословскаго института пришел человек, имевший сухую руку, и просил там какой–нибудь работы. Таковой не нашлось; тогда он здесь же в саду застрелился.

Владыка Вениамин очень скорбел, написали отцу Нектарию. Церковно поминать самоубийц воспрещено канонами. О. Нектарий посоветовал Вл. Вениамину читать псалтирь келейно по умершем в течение сорока дней, а также найти еще двух чтецов, чтобы довести их число до трех. При этом о. Нектарий сказал: «Господь отымает разум у человека, на что скот не решается — человек решается».

Воспоминания об о.Нектарии о.Адриана (Рымаренко)

В то время старец был уже в изгнаний, в с. Холмищах, и попасть туда было не так легко, да, к тому же, и следили тщательно за приезжающими. Но вера в молитвы батюшкины и его благословение на приезд совершенно устранили все страхи. Старец встретил нас очень приветливо, благословил поговеть и причаститься Св. Таин, а накануне моего дня ангела наказал хозяину достать рыбки на обед и испечь хлеб.

В самый день  праздника, после богослужения, нас пригласили к столу. Кроме меня и моей матушки был приглашен к столу и хозяин.

Обычно батюшка никогда не выходил на общую трапезу, но на сей раз он изменил своему обычаю.

Старец, одетый в рясу и подпоясанный поясом, вышитым золотом, вышел из своей келлии, неся в руках свежеиспеченный белый хлеб. Подавая его мне, старец сказал: «Примите этот хлеб, батюшка, в знак того, что Вы никогда в жизни не будете нуждаться в хлебе насущном; а это», продолжал старец, вручая несколько измятый какой–то листок, «в руководство в вашей жизни».

Листок этот содержал «Правила благочестивой жизни» архиеп. Платона (Костромского).

В то время этот подарок был не совсем понятен для меня и только уже по кончине старца я оценил всю его важность, как духовнаго руководства.

Во время трапезы, на которой присутствовали кроме меня с матушкой и хозяин Андрей Ефимович, у котораго жил старец, а также мон. Мария, батюшка сказал: — «Вот в Москве был случай, когда юная девица очень хорошей жизни, неожиданно скончалась. И вот, когда она уже была в гробу, вдруг она ожила и немедленно потребовала своего духовника, известнаго в Москве своей доброй жизнью священника. Прибывший духовник после исповеди ожившей девицы вышел весь в слезах и, когда близкие стали его разспрашивать, о чем он беседовал, то духовник только сказал, что у девицы на совести было одно только темное пятно, и Господь не допустил, чтобы этот грех ушел вместе с ней в Царство света, и через благодать священства этот грех был снят с ея души, после чего его духовная дочь мирно отошла ко Господу. Вот как важно покаяние на земле», закончил старец.

О важности же проскомидий вспоминал старец и другой бывший в Москве случай. Один очень большой ученый, медик, тяжко заболел. Приглашенные врачи — его друзья — нашли больного в таком состоянии, что было очень мало надежд на выздоровление.

Жил профессор одиноко, только со своей сестрой, старушкой. Был он не то, что совсем неверующий, но мало интересовался религиозными вопросами, в церковь не ходил, хотя жил очень недалеко от небольшого храма на его же улице.

После такого медицинскаго приговора, сестра его очень заскорбела не зная, чем помочь брату. И тут вспомнила, да рядом есть церковь, куда можно пойти и подать на проскомидию о тяжко болящем брате.

Рано утром, не говоря ни слова брату, сестра собралась на раннюю обедню, разсказала священнику о своем горе и просила вынуть частицу и помолиться о здравии брата. А в это же время ея тяжко больной брат видит, что стена его комнаты как бы исчезает и открывается внутренность храма, алтарь. Даже он видит свою сестру, о чем–то говорящей со священником. Священник подходит к жертвеннику, вынимает частицу, и эта частица ясно, со звоном, падает на дискос. И в этот же момент больной чувствует, что какая–то сила вошла в его тело, и он невольно встал с постели, чего давно уже не мог сделать.

В это же время входит и сестра и с удивлением смотрит на болящаго. «Где ты была?» — восклицает он. «Я все видел, я видел тебя в церкви, говорившей со священником, и я видел, как он вынул за меня частицу». И тут оба они со слезами возблагодарили Господа за чудесное исцеление.

Профессор еще долго жил после этого случая, уже никогда не забывая о милосердий Божием, бывшем к нему грешному. (Вышеупомянутая матушка, Евгения Григорьевна, оставила весьма обстоятельныя воспоминания, вернее, дневник всех ея посещений Старца Нектария. Этот ценный материал не вошел в нынешнее издание).

Случаи прозорливости и чудесной помощи

Чтобы не навести на человека греха непослушания, или забвения, или нерадения, Дедушка не налагает никаких правил ни на кого, но, по его молитвам, человек сам (се помощью, конечно, Господа) наталкивается на подходящия в данное время для него книги, встречает людей, могущих ему в этом помочь. Какое величие смирения и любви к людям! Как дивен Боге во Святых Своих!

Я заметила, что если только написать Дедушке просьбу о чем–либо, то в то же время приходит помощь от него. Очевидно, по милости Божией, душа его слышит все просьбы, обращенныя к нему.

У Дедушки был такой случай: одна молодая девица пришла просить благословения на монашество, а он сказал: «Нет, у тебя будет жених, ты выйдешь замуж, родишь сына и он будет весить 10 фунтов…» Так и случилось в точности, и она года через два принесла прелестнаго бутузика к Батюшке на благословение.

Лида Б. искала целый годе какого–нибудь места и не могла найти, летом работала поденно на фермах за гроши: пахала, убирала воловники, одним словом, страдала невероятно, — хотела наняться кухаркой, прачкой — и нигде не могла. Я посоветовала ей молиться о здравии Дедушки — и вот она через три дня получила место в деревне учительницы. Радость ея неописуема.

Ты просил написать, что говорил в последний раз Дедушка. Когда мы приехали, Олежок был болен. Температура у него была 40 градусов. Я говорю Батюшке: «Олежок у меня болен», а он говорит, улыбаясь: «Хорошо поболеть в добром здоровье». На другой день  дал ему яблочко и говорит: «Вот тебе лекарство». А когда благословлял нас в путь, сказал: «Когда будете лошадей кормить, пусть О. выпьет кипяточку и будет здоров». Мы так и сделали, Олежок выпил кипяточку, заснул и проснулся, говоря: «Мамочка! — я здоров».

4.13. 24. Один мальчик пожаловался Дедушке, что его в школе товарищи обижают, а Дедушка сказал, улыбаясь: «а ты призови Георгия Победоносца на помощь, так ты всех их победишь, только ножками задрыгают». Так в точности и случилось. Он, как ринулся на самаго забияку, призвав Георгия Победоносца на помощь, так тот только ногами задрыгал и с тех пор его никто не трогает.

Олежка он благословил хлопотать о жаловании и вот чудесным, можно сказать, образом он получил его — и не только за этот год, а и за весь прошлый без всякой протекций, между тем, в прошлом году ему отказали. Олежок благословлялся, чтобы ему хорошо учиться — и до сих пор у него по всем предметам, которые идут в аттестат, весьма удовлетворительно.

Он благословил меня заниматься уроками, и ко мне сами напросились 6 учеников и все как на подбор детки умныя, способныя, верующия!

Ах, как печально, что мы живем далеко от Дедушки и редко можем прибегать к его благословению.

Мать двоих из учеников м. Нектарий поручила ей спросить Старца, в какое учебное заведение определите своих сыновей. «Никуда не надо отдавать их: достаточно для них и того, чему ты их учишь». М. Нектарий неловко было передавать эти слова Старца, т. к. мало ей знакомая мать этих детей могла подумать, что она говорит это с целью сохранить за собою учеников. Так и вышло: мать только пожала плечами и отослала детей в школу. Там они попали в дурное содружество, развратились, стали воровать одежду и вещи товарищей, а потом вышли грабить и на улицу и попали в число малолетних преступников.

Не помню, что тебе писала из разговора с Дедушкой, но важнаго для нас он сказал, что О. окончит учиться, и просил молиться о нем самом, т. к. ему не хочется ехать на Камчатку.

Дедушка был по обыкновению очень веселый, много шутил и смеялся. На прощание нам сказал: «Милости просим, приезжайте еще, хотя вам от меня нет никакой пользы, зато мне от вас есть польза», намекая на гостинцы, которые мы ему привезли. У нас есть одна знакомая семья. Жена верующая и хорошая христианка и молитвенница, а муж насмешник над постами и слабо верующий. Вот они были в чрезвычайно бедственном положении, продавали последнее. Она усердно ходила в храм, а муж допекал ее, что она все разносит по попам и что из–за этого они погибнуть с голоду. В отчаянии она была близка к самоубийству и хотела бросить мужа, не будучи в состоянии терпеть его постоянных укоров. В горе обратилась к Дедушке. Он ей через меня передал: «Пусть отслужит молебен Святителю Николаю — Господь ей поможет». Она в тот же день  продала какую–то вещь и отслужила молебен Св. Николаю. Спустя два дня муж ея встречает товарища, который ему предлагает службу. Он с радостью соглашается. Но у нас (в СССР) службу нельзя получить не члену союза, а и члены союза тысячами ждут очереди. Он пошел к тому, от кого зависело его назначение. Тот говорит: «удивляюсь даже, как вы можете ко мне обращаться, зная правила и видя тысячныя очереди, а он не член». Он возвращается к товарищу, тот говорит: «я без согласия ничего не могу сделать». Тот идет опять в союз и говорит: «Я погибаю, сделайте хоть раз в жизни доброе дело — в ваших руках моя жизнь». В результате получил место: 120 руб. (60 долл.) в месяц и 4 с половиной руб. суточных — всего около 250 руб. (а у нас старые служащие в управл. жел. дор. и в других учреждениях получают 3040 рублей в месяц). Притом служба разъездная, и он раз в месяц приезжает домой, как желанный гость. Всего величия этого чуда ты не можешь понять, не имея представления о том, как трудно здесь вообще попасть на службу, и не зная, что не члену союза это совершенно невозможно и что ежемесячно у нас происходит сокращения штатов, причем десятками увольняются со службы, прослужившие даже по 10–15 лет. Жена достигла всего: и его нет дома, так что она безпрепятственно молится, постится, и с мужем отношения наладились, и он, уезжая сказал «молись за меня». Остается воскликнуть: Дивен Бог во святых Своих!

Через шесть лет сбылось предсказание о. Нектария, что Л–а не возьмут на военную службу. Л– с благословения о. Нектария занимался физкультурой и стал инструктором в этой области. И вот, на призывной комиссий он произвел на всех впечатление своим атлетическим сложением и здоровьем. Казалось, призыв был неминуем. Вечером Л. должен был прийти в канцелярию за указанием места назначения. Но там ему велели явиться на другой день. И так повторялось несколько раз. Л. и все родные безпокоились, т. к., не понимая причины отсрочки, опасались нет ли политическаго преследования. Наконец, объявили, что Л. освобождается от воинской повинности, как инструктор гимнастики. Оказалось, что в том году инструкторов не хватало, и только единственно в этом призыве их освобождали.

Дедушка разрешил в июне побывать в Саровской пустыни и на возвратном пути посетите и его. Это будет через два месяца. Пиши заранее все, что нужно узнать.

Спросила я его о кончине мира. Он мне показал письма, которыя ему присылают: о видений Спасителя, Который говорил, что вскоре конец мира, о выдержке из газет, что появился Мессия в Индии, а Илия в Америке, и т. п. Много говорил, но и улыбался, а предварительно перед тем, сразу при встрече нас, обратился с такими словами: «что это вы все обращаетесь к моему худоумию — вот обратитесь к оптинским монахам». Я улыбнулась, а он говорит: «Это я вам серьезно говорю, они вам скажут все на пользу». Когда я повидалась с ними, они и говорят: «Если люди, которые занимаются изысканиями признаков кончины мира, а о душах своих не заботятся, это все они делают ради других» (очевидно, чтобы сообщите сенсационную новость). Так вот, монахи мне сказали, что людям не полезно знать время второго пришествия: «Бдите и молитесь», сказал Спаситель, значит не надо предугадывать событий, а в свое время верным будет все открыто. Дедушка остался доволен ответом монахов, т. к. он тоже не сторонник того, когда доверяют всяким фантазиям в этой области. Я спросила: «Батюшка, а говорят, что и Иоанн Богослов придет?» Он ответил: «Все это будет, но это великая тайна». И еще сказал: «Во дни Ноя Господь в течение ста лет говорил, что будет потоп, но Ему не верили, не каялись, и из множества людей нашелся один праведник с семейством». «Так будет и в пришествие Сына Человеческаго» (Матф. XXIV, 37). И еще Дедушка много раз повторял: «Держитесь твердо Православия».

Во время моей исповеди Дедушка много раз повторял: «Боже, буди ко мне милостив!»

2. «Вечер» Старца Нектария

Это было летом 1915 года во время войны с немцами.

Нас было трое: мать, сестра 28 лет и я 22 лет. Сестра часто болела приступами слепоты, дурноты и чем–то вроде летаргий. Припадки почти ежемесячные. Болезнь началась, когда ей было 18 лет. За эти прошедшие десять лет ее лечили 10 докторов и 4 профессора. И кроме безконечных денежных трат, поездок заграницу и рухнувших надежд — ничего! Мать моя, очень религиозная женщина, много слышала об Оптинских старцах и решила ехать в Оптину. Она берет с собой меня. Я же рвусь на курсы сестер милосердия, чтобы попасть на войну. Мать меня не пускает и говорит: «благословит тебя старец — отпущу, а нет — не поедешь, а пока мы по дороге еще в Троицко–Сергиевскую Лавру заедем помолиться». Приехали в Оптину через Москву, Козельск, откуда на извозчике в пустынь и на пароме через Жиздру. Поражает высота деревьев в лесу, окружающий монастырь. Остановились в монастырской гостинице, где узнали, что старец отец Анатолий болен, и посетителей не принимает. «А пока он поправится, сходите в скит к отцу Нектарию», посоветовал нам гостиник, — что мы и сделали. Говорят отец Нектарий недавно вышел из затвора и теперь принимает богомольцев у себя в келлии в скиту. В приемной у старца мы застали уже человек 30 в ожидании его выхода. В толпе кто–то сказал: «Батюшка сегодня пойдет с нами гулять». Ждали мы минуте 10–15. Вышел небольшого роста старичок и с ним келейник. Большинство из толпы встало на колени, в том числе и моя мать. Старец окинул всех взглядом, подошел к маме и говорит: «Ты пришла молиться о больной дочери? Она будет здорова, привези ее к нам, а пока приходи сюда под «вечер», а сперва прогулка». Слово «вечер» всех очень удивило, а одна женщина (крестьянка) говорит моей матери: «Ты верно дочь просватанную привезла благословляться к батюшке?»

Всех по очереди батюшка благословил и ушел к себе в келлию.

Вышел келейник и просил всех придти в 6 часов вечера — «батюшка пойдет гулять». В 6 часов мы все снова пришли. Батюшка вышел, посмотрел на всех, подошел ко мне, взял меня за руку и повел к солдату (жандарм). Захватив его руку вместе с моей, так и повел нас к двери и дальше по дороге по лесу. Вся толпа шла за нами. Так мы гуляли минут 10–20. Солдат бедный смущался, краснел, а мне идти было довольно неудобно. Когда пришли обратно, в келлии уже стоял стол под образами, чашки с чаем и пряники и конфеты в бумажках. Отец Нектарий посадил меня и солдата в передний угол под образа, а келейнику велел завести граммофон (какие–то духовныя песнопения — не помню что). Я чувствовала себя неловко, как–то странно все казалось. Старец взял со стола 7 пряников (белые с розовым пояском; такие продавались по деревням в России), и передал их моей матери со словами: «Отвези их больной дочери, пусть каждый день  съедает по одному и почаще причащается. Будет здорова. Поедете в Петербург, привези ее сюда поговеть. С этими словами он от нас ушел, и мы все поднялись и ушли. А из толпы многие меня и маму поздравляли, говоря: «Батюшка–то твою дочь повенчал, увидишь, нынче замуж пойдет». Так оно и вышло!

По приезде домой в имение мы узнали, что за наше отсутствие сестра была все время здорова. Она приняла пряники с верой (их было семь). После седьмого она причастилась. Больше до самой смерти прежние припадки никогда не повторялись. Она смогла закончить консерваторию и после революции преподавать пение.

Осенью того же года мы уже втроем (мать, сестра и я) поехали на зиму в Петроград, и по дороге, как велел Старец Нектарий, заехали в Оптину. Отдохнувши с дороги, мама повела сестру в скит к отцу Нектарию, я же пошла бродите вокруг монастыря и узнать, принимает ли отец Анатолий, так как нам сказали, что он все еще болен и не выходит к народу. Когда я подошла к келлии батюшки, я увидела в приемной уже несколько человек сидят, ждут. Все, конечно, местные крестьяне. Это будет первый выход старца после болезни, сказал келейник. Я взошла и села в приемной, а в душе думаю: «как хорошо, что я одна попаду к старцу без мамы. Старец, конечно, меня благословите идти на войну, когда я попрошу его, а мама поневоле отпустит меня». Вижу, дверь из келлии в приемную открывается и входит маленький старичок–монах в подряснике и широком кожаном поясе, и прямо направляется ко мне со словами: «А ну-ка, иди ко мне». У меня, что называется, «душа в пятки ушла» при этих словах батюшки. Но я вижу, у него необычайно ласковая улыбка, описать которую нельзя! Надо видеть! Я пошла за ним в келлию. Он закрыл за нами дверь, посмотрел на меня, и я вмиг поняла, что скрыть что–либо я не могу, он видит меня насквозь. Я почувствовала себя какой–то прозрачной; смотрю на него и молчу. А он все также ласково улыбается и говорит: «А ты почему мать не слушаешься?» Я продолжаю молчать. «Вот что я тебе скажу, мать твоя тебя лучше знает, тебе на войне не место, там не одни солдаты, там и офицеры, это тебе не по характеру. Когда я был молод, я хотел быть монахом, а мать не пустила, не хотела, и я ушел в монастырь тогда, когда она умерла. Теперь ты вот что мне скажи: — Замуж хочешь?» — Молчу. «Ты сейчас любишь его за его красоту! Выходи за него замуж тогда, когда почувствуешь, что жить без него не сможешь. Я знаю случай такой: муж был на войне, его убили. Жена в этот же час умирает дома. Вот тогда только и выходи». С этими словами старец взял стул, влез на него и достал с верхней полки деревянную иконку, так с четверть аршина в квадрате, Казанской Божьей Матери; поставил меня на колени и благословил. Потом сказал: «Когда приедешь в Петроград, не думай, что тебе нечего будет делать — будешь занята».

В первый же день  приезда мне позвонила одна знакомая по телефону, прося приходить ежедневно в помощь сестрам милосердия в госпиталь на 200 человек солдат, заменять сестер во время обеда. И второй телефонный звонок — работа в складе Императрицы Александры Феодоровны (укладка бинтов в медицинском отделе склада).

Слова Батюшки оправдались. С утра я уходила в госпиталь до двенадцати с половиной часов (Зал Дворянскаго Собрания), прибегала домой, и к часу ехала в склад в Зимний дворец до шести вечера.

О. Н. Т. Австралия. Приют для престарелых.

Она дала слово своему жениху задолго до поездки в Оптину. Никто в семье не знал об этом.

Что говорил отец Нектарий ее сестре, она никогда не знала. Сестра замуж не вышла, хотя были женихи.

3. «Не гонитесь за большим»

Впервые я услышал о существовании оптинских старцев, будучи студентом в Москве. Там я познакомился с молодежью из очень верующей и благочестивой семьи Д. из г. Козлова. Двое братьев и две сестры учились в Москве, и один из братьев был моим однокурсником. От них я узнал, что все они — восемь братьев и сестер — были духовными детьми старца Анатолия Оптинскаго, почти ежегодно посещали его и ничего не делали без его благословения. Они мне очень советовали побывать в Оптиной, но обстановка студенческой жизни как–то всегда мешала мне осуществите эту поездку. Занятия в специальном техническом учебном заведений требовали очень много времени, а на каникулы я всегда уезжал домой или на студенческую практику. И только после окончания курса, уже при большевиках, обстоятельства позволили мне попасть в Оптину.

Летом 1918 г., когда уже вся русская земля была потрясена до основания, передо мной, — как и перед всей интеллигенцией — стал вопрос: что делать дальше? Многие категорически отказывались поступать на службу в новыя большевицкия учреждения, расчитывая на скорое падение их власти; другие ждали иностраннаго вмешательства и выжидали. И когда частныя и общественныя учреждения закрывались, то безработные интеллигенты предпочитали торговать всяким старьем или жить на продажу своих вещей, чем идти на службу к большевикам.

Наконец, наступил и для меня такой момент, когда учреждение, в котором я работал, должно было закрыться. Конечно, имея диплом инженера, я мог бы легко устроиться, но где именно? Возможностей было много, мои товарищи и профессора звали меня в различныя, вновь открываемыя, советския учебныя и научно–техническия учреждения. Но меня как–то мало привлекало все это, мне хотелось сохраните свою внутреннюю свободу и укреплять свою духовную жизнь, еще такую слабую и неустойчивую. Вот в эти-то дни я особенно начал думать о необходимости поехать в Оптину, чтобы посоветоваться со старцем.

Случилось так, что наше учреждение, объявив свою ликвидацию, предложило своим служащим явиться через три дня за разсчетом. Чтобы использовать эти дни, я решил поехать в Оптину со своими знакомыми; это был Миша Д., студент московскаго университета, и его земляк, немолодой купец, которому в связи с революцией грозило полное разорение. Словом, все мы трое стояли на распутьи и не знали, как действовать дальше в наступившей революционной неразберихе.

С большим трудом удалось нам попасть на товарный поезд, шедший в Калугу, потому что на пассажирские поезда невозможно было сесть. Чтобы иметь право посетите Оптину, надо было являться в городской исполком и получить пропуск — но на этом останавливаться не буду. К вечеру мы, наконец, добрались до монастыря и переночевали в монастырской гостинице. Там было все еще по-старому, но посетителей, ввиду тревожнаго времени, было немного. В скиту тогда жили два старца, Анатолий и Нектарий. Большинство приезжих стремилось попасть к старшему — о. Анатолию, но мы почему–то решили обратиться к о. Нектарию. Войдя в скит, который находился вне монастыря, мы увидели садики и домики старцев, знакомые нам по книге Быкова «Тихия пристанища», а также по описанию скита в романе «Братья Карамазовы» Достоевскаго.

Каждый из нас, как вероятно и все прочие посетители Оптиной, нес в своей душе смятеше, боль и неуверенность, порожденные первыми месяцами революция. Многие из них, подобно нашему старшему спутнику, искали ответа на главный вопрос: долго ли еще продержится советская власть?.. И многие были уверены, что оптинские старцы это должны точно знать…

К сожалению, я в свое время не записал подробностей нашего посещения о. Нектария; я считал, что память моя и так сохраните эти незабываемыя впечатления. Главное, конечно, сохранилось, но далеко не все. Мы посещали монастырския службы, говели, но больше всего остались в душе впечатления от встречи со старцем. Мы вошли в приемную комнату старца в его домике. Нас было человек 10–12 мужчин разного звания. Через несколько минуте ожидания из двери быстрыми неслышными шагами вышел маленький, несколько сгорбленный старичок с небольшой седенькой бородкой, в епитрахили. Помолившись на образа, он благословил всех нас и начал подходить к каждому по очереди. Мы стояли цепочкой вдоль комнаты, а старец переходил от одного к другому и беседовал. Беседы были короткия, о. Нектарий редко с кем задерживался и, прерывая иногда длинные разсказы посетителя, спешил с ответом; ответы его были быстры и немногословны, после чего он сразу переходил к следующему в очереди.

Меня более всего поразила манера, с которой о. Нектарий беседовал со всеми: он подходил к собеседнику не глядя на него, становился около него несколько боком, в пол–оборота и наклонял к нему ухо, как будто плохо слыша или просто давая возможность говорившему не слишком громко излагать свои нужды. Слушая его, о. Нектарий смотрел куда–то вниз, но создавалось впечатление, что он слушает вас не ухом, а каким–то другим, внутренним органом восприятия; что ему, собственно, важны были не самыя ваши слова, а нечто другое, скрывающееся в вашей душе, что старец и старался уловить…

Когда о. Нектарий подошел ко мне, то я начал как можно короче объяснять ему мое положение; но как часто бываете в таких случаях, краткости и ясности у меня не получалось. Я попытался объясниться получше, но старец, уже как бы поняв меня, начал говорить сам. Как я уже упоминал, мои трудности заключались в том, какую выбрать себе службу и чем руководствоваться при этом. А о. Нектарий ответил мне, примерно, так (подлинных слов не помню, но смысл их таков):

— Да, да, служите, конечно … вы ведь человек ученый. Но только не гонитесь за большим… а так, понемножку, полегоньку…

Вот и все — и он перешел к следующему. На первых порах мне даже показалось, что я не получил никакого ответа на мои нужды; вернее, я ожидал от старца чего–то большаго, чем эти простыя слова… Но я вспомнил, что старцы очень часто отвечают не прямо, а иносказательно, заставляя вдумываться в истинный смысл ответа. Действительно, размышляя далее над его ответом, я вскоре убедился, что получил вполне ясный и определенный ответ на мои сомнения. А поняв это, я сразу почувствовал необыкновенную легкость, радость и покой. Вся запутанность и противоречивость окружающей революционной обстановки перестала существовать, а мои личныя проблемы стали просты и ясны. Таковы же были и ощущения моих спутников. Оба они возвращались домой спокойными и укрепленными, хотя, в сущности, они получили тоже не тот ответь, котораго искали. Старец, например, никому не подал ни малейшей надежды на то, что новая власть скоро кончится. Напротив, о. Нектарий многим говорил о необходимости терпения, молитвы, подготовки к еще большим испытаниям … Но тем не менее общее состояние у всех, возвращавшихся от него, было бодрое и радостное. Мы возвращались из Оптиной, чтобы попасть опять в хаос большевицкой революции, но все воспринималось нами совсем иначе. И мне вспоминались слова Евангелия: «Не бойся, малое стадо!».

Такое впечатление от беседы со старцем еще более укрепилось во мне после возвращения в Москву и осталось чем–то прочно вошедшим в мою жизнь. Вся моя последующая жизнь послужила непрерывным доказательством мудрости совета о. Нектария. А то, что случилось со мною после возвращения в Москву, еще больше раскрыло мне все значение моей поездки в Оптину. Вот почему обо всем этом необходимо разсказать подробнее.

1–го сентября 1918 года мы приехали в Москву и я разстался со своими спутниками. Они поехали к себе в Тверскую губернию, а я отправился домой, чтобы к 12–ти часам быть в своем учреждений для получения разсчета. Но, чтобы понять дальнейшее, надо остановиться и пояснить, какова была политическая обстановка в Москве в эти дни.

Боясь нападения на Петербург, советское правительство летом этого года переехало в Москву. Но и в Москве было неспокойно. В августе месяце начался ряд антибольшевицких выступлений: возстание под Москвой так наз. «левых эсэров», убийство бомбой германскаго посла графа Мирбаха (которому приписывали большое влияние на политику большевиков), наконец, покушение на Ленина, произведенное эсэркой Каплан. Озлобленные большевики в ответ на это объявили «красный террор»: в Москве и провинции свирепствовала В.Ч.К., всюду шли аресты, облавы и разстрелы; тюрьмы и управления чрезвычаек были переполнены. В эти–то страшные дни мне пришлось со всеми своими сослуживцами угодить в знаменитую Лубянку — во внутреннюю тюрьму В.Ч.К. Произошло все очень просто. Когда мы собрались в своем учреждений для получения разсчета, вдруг оказалось, что весь дом окружен чекистами — это значило, что мы попали в облаву. Всех нас, человек около 80–ти, согнали в одну залу и стали обыскивать и отбирать документы. Затем партиями погрузили на открытые грузовики и под конвоем через всю Москву отвезли на Лубянку. Там нас перерегистрировали вновь и распределили по камерам. Всю ночь внизу во дворе трещали моторы, приезжали и уезжали машины поступали новыя партии арестованных…

Не буду описывать подробно те 6 дней, которые я провел на Лубянке. Скажу лишь, что население нашей камеры ежедневно менялось: одних освобождали, других уводили на разстрелы, третьих — нуждавшихся в следствии — переводили в Бутырскую тюрьму, чтобы освободить место для вновь прибывавших. Следует отметить, что в те времена суд В. Ч. К.

был хотя и не «милостивый», но скорый, арестованных редко держали долго и часто отпускали без всяких последствии …

Среди пестраго населения нашей камеры господствовало, конечно, подавленное, тяжелое настроение. Одни, замешанные в чем–либо, молчали, замкнувшись в себе. Другие, попавшие случайно, надоедали всем своими доказательствами, что они ни в чем не виноваты. Другие, тоже не чувствовавшие за собой вины, сильно волновались за себя и за своих близких. Среди арестованных были кадровые офицеры–интеллигенты, купцы, духовныя лица, члены большевицкой партий, иностранцы и даже один еврейский мальчик 13 лет, арестованный за появление на улице позже установленнаго часа. Но сам я был среди них, кажется, едиственным, кто спокойно переносил и свой внезапный арест, и всю гнетущую обстановку Лубянки. Тот духовный мир, который я вынес из Оптиной, хранил меня от страха и я совсем не волновался; гораздо больше волновались за меня мои друзья, остававшиеся на свободе. Я же был уверен, что все кончится для меня вполне благополучно.

Среди сидевших со мною мне особенно запомнились два епископа, еще довольно молодых, без единой седины в волосах; к сожалению, их имена я забыл. Они были оба в весьма тяжелом состоянии и больше молчали. Я несколько раз пытался заговорить с ними, разсказывал им, что сам только что вернулся из Оптиной, про свои впечатления там, но они были очень неразговорчивы. Потом я уже понял, что я им мог показаться слишком странным своим спокойствием и откровенными разговорами, так что они могли даже подумать, что я был специально к ним подослан… Дня через два их вызвали ночью на допрос — и они больше не вернулись. На следующий день  в камеру явился дежурный за их «вещами» — на нарах лежали их верхния рясы. Это означало, что они были разстреляны в эту ночь. Такия скучаи у нас были каждую ночь, так как особых камер для «смертников» тогда еще не было.

Меня дважды вызывали на ночной допрос. Следователем был совсем молодой и интеллигентный человек; потом я узнал, что это был один из начинающих поэтов–футуристов тех годов. Он со скучающим видом изучал мою записную книжку и разспрашивал о всех, чьи адреса там имелись, но больше всего он интересовался моими политическими убеждениями и тем, с какими политическими организациями я был связан. Я же утверждал, что никогда не имел никаких связей с партиями, а что имел знакомства только в научных и церковных кругах. Об этом в те первые годы революции еще можно было говорить открыто, так как церковные круги еще не разсматривались, как контр–революционные. Но через два-три года этот взгляд изменился, все церковные деятели начали преследоваться.

Ввиду переполнения ВЧК, меня вскоре перевели в Бутырскую тюрьму, где я пробыл около 10 дней. Она была также переполнена, в каждой камере было вдвое больше нормы. Кормили гораздо хуже, чем на Лубянке, почему лица, не получавшия передач, через несколько месяцев едва ходили. Тут я стал получать передачи от своих друзей и, между прочим, в первой же передаче получил от них книгу Новаго Завета, которую пропустили без задержек. Впоследствии и эта льгота, принятая во всех странах, была отменена.

Когда меня снова перевезли на Лубянку, то объявили что я освобождаюсь. На следующий день  я получил документы, отобранныя вещи: часы, перочинный нож и пр. — и пропуск для выхода из здания ВЧК. С чувством облегчения и благодарности Богу я вышел на Малую Лубянку. Светило сентябрьское солнце. Притихшая и плохо убранная Москва, ожидала тяжелой голодной зимы. Сидевшие со мною передали мне ряд адресов для посещения их родственников. Но один из моих сослуживцев просидел еще 2 месяца в Бутырках, хотя все другие наши служащие были выпущены. Наконец, уже в ноябре его выпустили, оказалось, что его имя пропустили в списке освобождаемых…

Мои воспоминания не были бы закончены, если бы я не сказал о том, как я осуществил на деле совете о. Нектария. Из практики старчества известно, что совете старца должен быть обязательно выполнен, иначе вас постигнут всякие несчастия. Но если вы следуете совету старца, то Бог помогает вам и как бы «все содействуете ко благу». Все это я испытал на опыте своей жизни.

Вскоре после освобождения я поступил на службу. Но, помня слова секретаря при техническом совете одного из «главков» ВСНХ  для незнакомых с советской терминологией поясню: ВСНХ это Высший Совет Народнаго Хозяйства, а «главки» — Главныя Управления отдельных отраслей промышленности). Главное преимущество этого места состояло в том, что главк помещался на той же улице, где я жил. Однако многие мои сотоварищи–инженеры и знакомые были весьма изумлены моим выбором, считая, что я мог бы устроиться гораздо лучше. Но уж всегда так бывает, что Божии пути по человеческому разсуждению кажутся по крайней мере «странными». Но как только наступила суровая зима, так сейчас же выяснились все преимущества моего выбора. Как только выпал снег, так трамвайное движение прекратилось на всю зиму: некому было разчищать пути. Люди, служившие в разных комиссариатах в центре Москвы, вынуждены были тратите массу сил и времени на хождение. Еще хуже было тем, кто имел две службы и с утра до вечера делал длинные концы пешком.

Но еще более я выиграл в чисто духовном отношении. Мои несложные секретарские обязанности не были утомительны, а потому у меня оставалось сравнительно много времени и сил, которыя я вкладывал в церковную жизнь. А в этот год, благодаря мудрому руководству Святейшаго Патриарха Тихона, церковная жизнь в Москве чрезвычайно оживилась. Москва покрылась сетью братств, кружков и союзов, так как Патриарх отменил границы приходов и разрешил образование между-приходских братств. К деятельности этих братств, руководимых наиболее ревностными пастырями, были широко привлечены и миряне: они пели, читали на клиросе, проводили беседы и даже выступали с проповедями. По вечерам совершались акафисты с общенародным пением и беседами после них. Для детей, лишенных уроков Закона Божия, устраивались беседы с туманными картинами из Священной истории, молодежь собиралась отдельно и занималась изучением церковнаго устава, Евангелия, и т. п.

Я принимал близкое участие в Братстве Святителя Алексия, Митрополита Московскаго, во главе котораго стоял прот. Роман Медведь, бывший настоятель Севастопольскаго собора. К братству были приписаны еще несколько приходских церквей в разных концах Москвы, где вели работу члены братства. В самом храме братства ежедневно совершалась ранняя литургия и члены могли посещать ее еще до своей службы. Три раза в неделю по вечерам были вечерния богослужения с беседами, члены братства старались ежемесячно приступать к Св. Причастию и активно участвовали в работе.

Благодаря моей незагруженности служебными обязанностями, я имел возможность посвящать свои силы работе в братстве, а потому это время принесло мне громадную духовную пользу; здесь я окреп духовно, и начал жить в ограде Православной Церкви. Тогда же было положено и начало моей проповеднической деятельности, особенно после того, как в 1919 году Святейший Патриарх Тихон посвятил нас, троих членов братства в чтецов, с наименованием нас «благовестниками»; такие «благовестники» появились тогда во многих братствах и выступали с проповедями с церковнаго амвона.

Так, исполняя совет о. Нектария, я получил возможность закрепить свою связь с Православной Церковью и получить весьма ценную подготовку к моей дальнейшей миссионерской работе. И во всей моей последующей жизни в Советском Союзе его слова всегда сбывались: как только я начинал подниматься по служебной лестнице, так вскоре у меня появлялись неприятности и осложения; когда же я довольствовался малым, то жизнь текла более спокойно. Впрочем, это уже особая тема, на которой здесь останавливаться не буду.

В заключение, коснусь еще вкратце той дальнейшей духовной связи, которая совсем неожиданно установилась у меня с о. Нектарием и продолжалась до самой его кончины. Хотя моя первая и последняя встреча с ним уже связала меня невидимыми узами со старцем, но по воле Божией он до конца не оставил меня своими молитвами.

В 1920 г. я уехал из Москвы на родину, на северный Кавказ, где жил все время. Почти в то же время уехала в Тульскую губернию одна из участниц нашего братства, г–жа Т., дочь священника, вскоре принявшая тайное иночество. Проживая недалеко от Оптиной пустыни, она сделалась духовной дочерью о. Нектария и часто его посещала. Когда же монастырь закрыли, то она не переставала посещать старца в тех местах, где он потом проживал.

Мы изредка переписывались и в ея письмах я всегда получал от него благословения. Зная, как я почитаю о. Нектария, она сообщала мне, что он молится за меня и мою семью, а иногда рисковала пересылать мне от него иконки или листки поучений. Таким образом, я еще в течение почти восьми лет продолжал ощущать благодатную поддержку старца и чувствовал в своей жизни охраняющее действие его молитв. В 1928 г. Т. сообщила мне о смерти этого последняго оптинскаго старца. И как раз в последующее годы моя жизнь заметно осложнилась и наступили весьма тяжелые годы в моей жизни. Мне кажется, что и здесь играла роль прекращение духовной молитвенной поддержки со стороны старца…

Прот. С. Щукин.

Основоположницы Успенской Обители в Южной Америке, в Чили, ведут свое монашеское начало по благословению оптинских старцев. По нашей просьбе они сообщили несколько случаев явной прозорливости Старца Нектария. Их игуменией была Матушка Алексея высокой жизни, ныне уже покойница. Воспоминания Матушки Ксении (в мире Клавдии) записаны Материю Иулианией.

«Мать Алексия, моя тетя по матери. Она знала всех старцев, часто посещала Оптину до отъезда в Святую Землю. Была духовной дочерью Старца Иосифа. Старец наставлял, как и все старцы: иметь смирение, послушание, сидеть в келлии и заниматься рукоделием, «работа в руках, молитва на устах».

Батюшка был небольшого роста. Ходил тихо на общее благословение помолиться у Царицы Небесной «Достойно есть». Говорил так: «Заступи, спаси, помилуй…» и благословлял народ. Мы часто бывали в Оптине, т. к. родом из Калуги, и жили там. Оптина от нас в 60 верстах. И пешком ходили, и поездом по железной дороге. Я была больна и Батюшка принимал ласково, всегда говорил «помолимся».

Мне лично он благословил дорогу — говорил: «Торопись, Клава, в Св. Землю, иначе не уедешь. Не соглашайся оставаться с родными», хотя я очень была больна и молода ехать одной. «Давай помолимся». Я стала на колени, Батюшка накрыл голову мою эпитрахилью, начал молиться. Крепко, крепко сжал голову и говорит: «Клавдия, какую ты благодать получишь, ведь враг с детства не любит, а благодать борется за тебя и вырвет тебя!» Потом я ему сказала, как я одна поеду, я такая больная (с 12 до 23–х лет я болела белокровием). Он сказал: «Долетишь, как птичка», и учил, как я должна вести себя на пароходе. За его св. молитвы, я ни качки не чувствовала, хоть она и была.

В последний раз, когда Мать Ксения была у Старца, он дал ей клубок ниток и говорит ей: «На, намотай этот клубок, видишь какой он спутанный». Она помнить, что после болезни белокровия она была очень слаба и поэтому для нея это было не под силу, а он говорит: «Ничего, ничего, вот так у тебя сложится жизнь; трудно будет тебе в начале, а потом будет хорошо». Так оно и было.

Старец предсказал матушкам Алексий и Ксении, тогда еще молодым, что у них будет много деток. Говорил: «Вот уедешь в Святую Землю, и у тебя будет много детей». Матушки пришли в ужас, т. к. Думали посвятить свою жизнь Богу, а не иметь семью. И только в 1933 г. пророчество старца начало приходить в реальность. Привели к ним 8–летнюю девочку впоследствии Мать Иоанну, и Владыка Митрополит Анастасий сказал Матери Алексий, чтобы она взяла на воспитание арабских детей. Она не хотела, так как все время писала иконы, но не посмела ослушаться Владыки Митрополита. Но, когда после Матери Иоанны через полгода привели ее двоюродную сестру, и еще других детей, в том числе и 3–х летнюю нынешнюю Мать Иулианию в 1938 году, то тогда вспомнила Матушка Алексия пророчество Старца Нектария. Надо сказать, что в Горненской Обители, где они тогда жили устав был иной, чем на Елеоне и Гефсимании. Обитель была своекоштной, и приходилось каждой сестре зарабатывать на жизнь. Поэтому каждая сестра имела право воспитывать себе послушницу, а то и больше. Вот и имели матушки «много детей». Теперь же, переехав в Чили, у них организовался приют имени Св. Праведнаго Батюшки Иоанна Кронштадтскаго и школа, в которых воспитывается 89 человек, детей обоего пола.

Мою сестру Лидию он поучал и наставлял уже при большевиках, она продолжала учить пока была возможность; она была тайной монахиней.

Из родных никто не знал, т. к., думаю, что Батюшка ее научил и благословил.

Старец Нектарий говорил моей сестре Лидии: «Скоро будет книжный голод. Покупайте книги духовныя, а то ни за какия деньги не купите». Говорил также: «Боюсь красных архиереев».

Владыка Феофан Калужский не верил в святость Старца. Когда он посетил Оптину Пустынь и пришел к старцу, то старец не обращал на него никакого внимания и занимался своими куклами (которых ему давали детки, как свое самое драгоценное, по любви к старцу); начал совать одну в тюрьму, что–то приговаривая, другую бил, третью наказывал. Владыка Феофан решил, что он ненормальный. Когда же Владыку взяли большевики и посадили в тюрьму, тогда он понял все и сказал: «Грешен я перед Богом и перед старцем: все, что говорил, это было про меня, а я думал, что он ненормальный». Живя в ссылке владыка очень страдал от хозяина, но не жаловался. Жил в семье Плохиных. Еще Старец Нектарий говорил: «Россия воспрянет и будет материально не богата, но духом будет богата, и в Оптиной будет еще 7 светильников, 7 столпов.

5. «Ты еще ничего не знаешь, что будет», — продолжение разсказа матери Николаи из Бар–Града

В письме к нам от 20–го августа 1955–го года Мать Николая писала: «Теперь скажу о дорогом Батюшке Нектарий. В то время, как я жила в Оптиной Пустыни, я вышла за ворота, вижу толпа шла по дороге в скит и я решила подойти поближе. Посреди толпы был о. Нектарий. Он увидел меня, подозвал и я получила благословение. Батюшка стал спрашивать: «Ну, вот разскажи, как живут в Италий. А какая ты счастливая!» — «Ну, что вы, Батюшка! Одно горе». — «О, нет! Ты ничего не знаешь, что еще будет». И вот идем за пастырем до самаго скита. Батюшка нас угостил всех. По дороге Батюшка сказал, что ему холодно и чтобы я дала ему мой платок. И я этот платок берегу, как память. Батюшка нас угостил сладеньким. Мне сказал, чтобы я пришла на другой день  в 4 часа. Так я с радостью пошла. Приема не было. Я одна только. Келейник мне открыл. Я вошла. Батюшка сидел и писал, благословил и сказал, чтобы я окончила этот стишек, а сам ушел. Когда я окончила, Батюшка сказал: «Напиши число и возьми на память». И подарил мне четки и сказал: «Пока возьми эти, а потом будешь выбирать из 12–ти. А в Бари надо ехать. Там твой дом и много там проживешь, а потом придет время скажут: «теперь можно ехать и в Россию. Но когда придешь, тебя едва можно будет узнать».

Вот эти слова тоже как «через 4 года» — «поедешь в Италию», приходится держать про себя. Откровенно вам скажу — люблю говорить о том, что уже сбылось, а так говорить прямо боюсь. Батюшка Анатолий показал мне адрес, где я буду жить, но я конечно, не помню».

Еще при жизни Старца Нектария Мать Николая имела общение с ним посредством ея близкаго друга — Матери Марий, которая, живя в тяжелых условиях Советскаго Союза, посещала Старца в его изгнании и писала об этом в Бар–Град. Вот часть этой переписки: «… Вы при храме почти живете — это великое счастье для человека. Очень сожалею и горько оплакиваю потерянное счастье — жизнь в монастыре. Ничто не может замените мне эту утрату. В материальном отношении я благодарю Господа Бога за Его щедрыя милости ко мне недостойной. Но в духовном я нищий, жалкий человек. Время от времени бываю у Батюшки Нектария, но что это за поездки?!! 1 час или 2–3 увидишь и то с большими трудностями. Конечно, и утешение получишь такое, что со страхом и радостью долго помнишь и живешь им… А поскорбеть мне есть о чем — совсем оторвана от людей, единомысленных со мною и сестер своих о Христе. Живу одна в квартире. Может быть это так тяжело для меня, что за поел ушате живу здесь. За послушание трудно, ведь и пальцем шевельнуть. Другое дело по своей воле и гору своротишь и горя мало.

Так вот, родная, я вижу и вам за послушание большого труда стоит выбраться на родину. Когда не было на то воли Божией, рвалась, ни с чем не считаясь, а теперь сказали «можно», разсуждает, вперед мыслями забегает что, да как… Хлопочите о паспорте в Советском посольстве, как и должно быть по порядку. О каком возврате может быть речь, когда сказано: «пусть пополните число»… («Пополните число» — значит пополнить число мучеников. Мать Николая, тогда Мать Матрона, не решилась вернуться в Россию) Если цело письмо, прочитайте–ка! Ваше письмо будет отослано с оказией, т. к. в настоящее время у нас весенняя распутица. Попрошу ответа для вас.

Святками я видела Батюшку. Слабенький, маленький стал на виде, но духовная мощь слышится в каждом произнесенном слове. Голосок при пении совсем юношеский. На мысли отвечает, страшно и подумать. Осенью частенько прихварывал Батюшка. К Рождеству был лучше, а потом опять прихварывал. Скоро будет годовщина, как я пешком, в полую воду 45 верст шла к нему. 32 версты шоссейной дорогой, а 10 верст проселочной. Эти 10 верст шла 10 часов: одну ногу вытянешь из полуаршинной глинистой тони, другая ушла еще глубже, а то без сапог выскакивает. Ничего — дошла.

Спрашиваете о моем здоровьи? Вследствие сырой квартиры за полгода много ушло здоровья. Боюсь нажить ревматизм. Уже побаливают руки, ноги, голова. От головной боли очень страдала до Рождества. По приезде к Батюшке я умоляла его помочь мне. Взяла его ручки и положила себе на голову, а он смеясь говорил мне рецепты, как лечить голову. Все рецепты вылетели у меня из головы, ни одного не помню, но и голова, слава Богу, за милосердие ко мне недостойнейшей, не так уж безпокоит. Только вот чувствительна к холоду и всегда шумит в ней.

Мое письмо Вы получите, когда у нас будет Светлое Христово Воскресение Пасха. Буду кричать вам Христос Воскресе! Христос Воскресе!

Христос Воскресе!»

6. Разсказ актера Михаила Чехова

О своих поездках в Холмище, где пребывал старец Нектарий, после своего изгнания из Оптиной Пустыни, разсказывает Михаил Чехов. «Несмотря на слежку, установленную за ним», — говорит он, «до самой смерти старца посещали ученики, знавшие его еще в Оптиной Пустыни, и не было ни одного несчастнаго случая с людьми, приезжавшими к нему. Дорога к нему шла через густые леса. От маленькой станции железной дороги до первой деревни было 25 верст. Крестьяне довозили посетителя до этой деревни и там, в одной из хат, держали его до темноты. Оставшияся несколько верст пути проезжали уже ближе к ночи.

Попал и я к Старцу и вот как это случилось.

Русская поэтесса Н., находясь в общении с ним, сказала мне однажды, что во время ея последнего посещения Старец увидел у нея мой портрет в роли Гамлета. Посмотрев на портрет, он сказал:

— Вижу проявление духа. Привези его ко мне.

Тогда же, благодаря Н., я впервые и узнал о существовании Старца Нектария и, собравшись, поехал к нему.

Ночью поезд подошел к маленькой, темной станции, где уже ждали крестьянския розвальни, чуть прикрытые соломой и запряженные тощей, старенькой лошаденкой. Стояли жестокие морозы. Дорога была долгая и трудная. После пятичасового пути, уже на разсвете, в первой деревне меня ввели в избу и, до темноты, велели лежать на печи. В избу же Старца я прибыл только к ночи и на следующее утро был принять им.

Он жил в маленькой комнатке за перегородкой. Не без волнения вошел я в комнатку, ожидая его появления. Ко мне вышел монах, в черном одеянии. Он был мал ростом и согнут в пояснице. Лица его я не мог разобрать сразу, уж очень вся фигура старца была пригнута к земле.

— Здравствуйте, Михаил Александрович, — сказал он, кланяясь мне. Меня поразило обращение на «вы» и по отчеству.

Он сел, и я увидел светлые, радостные, голубые глаза, его реденькую, седую бородку и правильной формы нос. Видимо, о. Нектарий был красив в дни своей молодости. Прежде, чем я успел понять, как мне следует держать себя, он весело улыбнулся и сказал: «Да, много есть на свете, друг Гораций, что и во сне не снилось нашим мудрецам». Затем, помолчав, прибавил:

— «Я, ведь, тоже приникаю к научности. Слежу за ней. А известно ли Вам, Михаил Александрович, когда была представлена первая трагедия?» — спросил меня он, лукаво глядя на меня.

Я должен был сознаться, что не знаю.

— Когда прародители наши, Адам и Ева, появились на сцене!

Он весело засмеялся и продолжал:

— «Когда я был еще мальчиком, в деревню к нам заехал такой ловкий фокусник — ходит по канату, а сам шапку подкидывает, да ловит».

Так занимал меня старец театральными разговорами. Он быстро снял с меня тот ненужный на мне ему налет «мистицизма», который я привез с собою. Он встал и, еле передвигая больными ногами, ушел за перегородку. Оттуда он вынес коробку с конфектами и положил одну из конфект мне в рот. Все, что приносили ему его посетители, он раздавал им же самим, или угощал вновь приезжающих. Затем он сразу переменил тон и начал серьезный разговор со мной. Разговор имел личный характер. Окончив его, Старец благословил меня и отпустил от себя, сказав, что позовет в другой раз вечером. После меня к нему вошли одни за другими еще несколько посетителей; когда стемнело, он опять послал за мной.

— «Вы не безпокоитесь о вашей супруге, — сказал он вдруг, она здорова и дома у вас все благополучно».

Я, действительно, уже начал сильно волноваться о том, что делается дома, в Москве. Сыщики, всегда и всюду следовавшие за мной, не могли не знать, казалось мне, о моей поездке к старцу, и могли явиться в мою квартиру без меня. Я еще утром видел его прозорливость и знал, что он говорит правду.

Несколько раз удалось мне посетить Старца Нектария. Всегда он был весел, смеялся, шутил и делал счастливыми всех, кто входил к нему и проводил с ним хотя всего несколько минуть. Он конкретно брал на себя грехи, тяжести и страдания других — это чувствовали все, соприкасавшиеся с ним, как почувствовал это и я. Когда спросили об этой способности его давать облегчение приходившим к нему, он, отвечая сказал:

— «Когда наберется много тяжести на спине моей, то приходит Благодать Божия и, как сухия листья, разметывает ее и опять легко».

Два или три раза, уже после смерти Старца, я видел его во сне и каждый раз давал мне советы, выводившие меня из душевных трудностей, из которых я не мог выйдти своими силами.

Однажды, когда я ночевал в избе Старца, меня положили довольно близко к той перегородке, за которой спал он сам. И я слышал, как горько плакал он ночью. На утро же был весел и радостен, как всегда.

— «Наш путь, — сказал он как то о старчестве, — «как и у канатоходцев: дойдешь — хорошо, а свалишься на полпути — вот будут смеяться!»

Уезжая в последний раз, я ждал разрешения и благословения Старца на отъезд. Запряженныя дровни уже стояли на дворе. Времени до отхода поезда оставалось мало и я, признаюсь стал уже нервничать, боясь опоздать. Двадцать пять верст, ночь, мороз, худая деревенская лошаденка скоро ли довезет она! Но Старец медлил. Я попросил хозяина напомните ему о моем отъезде, но крестьянин с укоризной взглянул на меня, маловернаго, усомнившагося. Старец тут же сидел у стола и как бы разсматривал будильник, стоявший перед ним. Я понял, что успеть на поезд уже невозможно и думал с неудовольствием о тех последствиях, которыя может вызвать в Москве мое опоздание. Время все шло. Вдруг Старец взглянул на меня и ясно и твердо, как бы отвечая на мои безпокойныя мысли, сказал:

— «Даю вам Ангела в сопровождение. Ни о чем не безпокойтесь».

Время ли растянулось, дорога ли сократилась, но к великому моему удивлению (и стыду!) на поезд я не опоздал.

Старца я больше не видел. Он умер незадолго до моего отъезда заграницу. Жене моей удалось еще послать гроб для его тела и немного денег на похороны.

7. Старец и Патриарх Тихон

Приводим случаи прозорливости о. Нектария, переданные нам профессором И. М. Андреевым.

Профессора Комарович и Аничков во время путешествия к о. Нектарию (к этому посещению мы еще вернемся в дальнейшем), спорили об имяславии, при чем один из профессоров, возражая против имяславия, привел пример, когда имя Божие произносится попугаем, или грамофонной пластинкой.

Когда эти профессора прибыли к о. Нектарию, с желанием выясните этот вопрос у Старца, то последний предварил их и, прежде, чем они успели спросить его об этом, предложил им выслушать «сказочку». Смысл этой сказки был такой: в одном доме в клетке жил попугай. Горничная этого дома была очень религиозная и часто повторяла краткую молитву: «Господи, помилуй!» Попугай научился тоже повторять эту молитву. Однажды, когда горничная вышла, забыв закрыть клетку, вбежала в комнату кошка и бросилась к клетке. Попугай в ней заметался и закричал голосом горничной: «Господи, помилуй!» Так как кошка очень боялась горничной, то, услыхав голос последней, со страху убежала. Оба профессора были очень потрясены этим разсказом о. Нектария. Однажды, в 1927 г. о. Нектарий дал указание одному своему духовному сыну прийти к своим знакомым, жившим на Аптекарском острове в Петрограде, и при этом сказал: «Там вы встретитесь с бухгалтером деревообделочнаго завода, который вам достанет работу». Прийдя к своим знакомым, этот человек, действительно, встретил там бухгалтера такого завода. Они познакомились, и этот последний устроил его на работу на своем заводе.

Проф. И. М. Андреев в течение 1927 года находился в переписке с о. Нектарием, через одного монаха 3., жившаго в Козельске. О. Нектарий, давая свои указания, предсказал профессору, что ему предстоят очень тяжкия испытания и страдания, но что в конце концов все кончится благополучно и он выйдет на свободу и будет иметь возможность активно служить Православной Церкви. В феврале 1928 года этот профессор был арестован за участие в Катакомбной Церкви, сослан в Соловецкий концлагерь, а затем был в ссылках. Но кончилось все это благополучно, и после войны 1941–1945 г. профессор эмигрировал в Америку.

Один из постоянных посетителей о. Нектария разсказывает об этом следующее: «Патриарх Тихон не был у Батюшки о. Нектария, и Батюшка не был у Патриарха. Кажется, не было и переписки между ними, однако, многие вопросы решались Патриархом в соответствии с мнением Старца. Это происходило через лиц близких к Патриарху и общавшихся с Батюшкой. Последний на тот или иной вопрос высказывал свою точку зрения, или говорил иносказательно, разсказывая о каком–либо случае. Эта беседа передавалась Патриарху, который всегда поступал по совету Батюшки.

Положение Патриарха было чрезвычайно тяжелым. Власть стремилась разбить христианские устои. Организовывался раскол, выразившийся в т. наз. обновленчестве; образовывались и другия группы, основанныя не на чисто христианских, а на политических соображениях. В то же время Оптина, находясь под руководством старцев вообще и последняго старца Батюшки о. Нектария в особенности, шла по твердому пути, не уклоняясь в стороны. Оптина авторитетом Старца распространяла свое влияние во все уголки России, т. к. к ней текли со всех сторон преданные Церкви люди, несмотря на трудности и опасности. Архиереи, священники и миряне и лично, и письменно, и устно — через других лиц обращались к Старцу за разрешением духовных, церковных и житейских вопросов. Взгляд Старца на тот, или иной вопрос был абсолютным авторитетом и быстро распространялся среди истинно верующих людей, которые и являлись опорой Патриарху во всех его начинаниях.

Совсем иное положение создалось с приходом к власти митрополита Сергия: между последним и о. Нектарием общения не было.

Еще до выхода декларации м. Сергия, тем же летом 1927 года старец Нектарий в беседе с посетившими его профессорами Комаровичем и Аничковым назвал митр. Сергия обновленцем. На их возражение, что последний покаялся, старец ответил им: «Да, покаялся, но яд в нем сидит».

С момента выхода этой декларации, предавшей Церковь в руки врагов, начался отход от митр. Сергия лучших епископов и стойких верующих.

Процесс был длителен: некоторые медлили с отходом, надеясь, что благодаря обличениям, митр. Сергий образумится; но, наконец, процесс закончился в 1929 году, когда катакомбную Церковь возглавил митрополит Кирилл, вознося имя митрополита Петра (См. проф. Андреев. Краткий обзор Истории Церкви от революции до наших дней. Джорданвилль. 1952 г., стр. 51. К этому времени относится предсказание о. Нектария, сделанное летом 1923 г. о закрытии всех церквей. Приводим его полностью: 19.03.1924. Летом (1923) Дедушка говорил, что Церкви на время откроют, но через 5 лет все церкви закроют. Первое сбылось у нас, так, что мы наслаждаемся чудным церковным пением).

Старец не дожил до этого события. Последний год своей жизни (1927–1928), отец Нектарий был очень слаб и почти никого не принимал. Его силы заметно угасали. В декабре 1927–го года думали, что старец умирает, однако, наступило временное улучшение.

Но в конце апреля 1928 г. стало ясно, что конец приближается.

Кончина отца Нектария

С 1927 года о. Нектарий стал серьезно недомогать, его силы заметно угасали. В декабре этого года в состоянии его здоровья было резкое ухудшение: думали, что старец умирает, но затем наступило некоторое улучшение.

В апреле 1928 года 27–го числа о. Адриан получил открытку от Василия Петровича Осина, что о. Нектарий теперь действительно умирает.

О. Адриан немедленно выехал и добрался до села Холмищи 29–го апреля, несмотря на трудности в связи с весенней распутицей.

В доме его встретили София Александровна Энгельгард, хозяин дома — Денежкин и его дочь — Мария Ефимовна. Отец Нектарий, хотя иногда и приходил в сознание, но говорит уже не мог.

Во время вечерней трапезы на половине дома, которую занимал хозяин, о. Адриану разсказывали о ходе болезни и о последних событиях, о том, как о. Нектария спрашивали, кого вызвать для напутствования. Предлагали о. Валентина Свенцицкаго. Батюшка категорически сказал: «нет».

«Кого же?» — продолжали спрашивать: «Может быть о. Досифея?»

«Нет», возразил Батюшка: «если вызовите отца Досифея, то в Козельске будут аресты, надо вызвать отца Сергия Мечева».

Дали знать об этом о. Сергию. Он приехал, исповедывал и причастил Батюшку и уехал утром в день  приезда о. Адриана. Последний уже не застал о. Серия.

В половине девятаго вечера Мария Ефимовна спешно позвала о. Адриана к больному: «Батюшка, скорее, скорее!» Когда туда вошел о. Адриан, она закрыла дверь на ключ и больше никого не пустила.

Батюшка был покрыт манией и лежал в пол оборота к стене. Перед его глазами стояли икона святителя Николая и именной образ преподобнаго Нектария в серебрянной ризе. На столике возле кровати лежали требник и епитрахиль. В обеих комнатах этой половины горели свечи. Батюшка тяжело дышал. Мария Ефимовна резко сказала: «Читайте отходную!» О. Адриан облачился в епитрахиль и начал читать отходную. Читал медленно, вглядываясь по временам на Батюшку. Казалось, будто из глаз Батюшки шла слеза. Батюшка смотрел на образ: очевидно он был в сознании. Когда кончилась отходная, батюшка еще дышал, но дыхание становилось все медленнее, все с большими промежутками. О. Адриан прочел разрешительную молитву и, став на колени, покрыл лицо умиравщаго мантией. После этого дыхание продолжалось еще долго, минут сорок, может быть и час.

«Тихое, тихое дыхание с интервалами», разсказывает о. Адриан, но наступил «момент, когда я почувствовал, что это последние вздохи, и я поднялся и положил епитрахиль на батюшкину голову. Мне были видны рот и шея. После некотораго промежутка времени полнаго покоя, было заметно некоторое движение в горле. На губах появилась улыбка. Это был последний вздох». В это время Батюшка был покрыт епитрахилью.

Когда Батюшка замерь, я снял епитрахиль с его головы и закрыл ему глаза, которые были полуоткрыты. Мария Ефимовна с трепетом сказала мне: «Какой, батюшка, старец был прозорливец? Ведь Батюшка начал умирать при мне, я хотела остаться совсем одна, но вспомнила, как Батюшка еще в январе говорил мне: «Маня, позови отца Адриана!» И когда я объяснила, что о. Адриана здесь нет, Батюшка категорически ответил: «Позови! его забрали на другую половину!» Я вспомнила это теперь и задрожала от мысли, что нарушаю Батюшкин завет, и позвала Вас!»

Как только открыли дверь комнаты, явился агент ГПУ и отобрал у о.Адриана документы.

Вызвали о. Тихона, местнаго священника. Он и о. Адриан приготовили тело к облачению.

На другой день  рано утром о. Тихоне ушел готовиться к Литургий, а о.Адриан остался читать над Батюшкой Евангелие, которое читал без перерыва до восьми вечера воскресения, когда стали подходить из Козельска и прибывать из Москвы и Смоленска первыя группы людей. Приехали и священники и начали служить парастас.

Монахи о. Севастиан и келейник о. Петр облачили Батюшку по-монашески. С погребением задержались в ожидании всех вызванных, а также прибития колоды–гроба.

Наконец, в два часа ночи с понедельника 2–го мая на вторник 3–го приехала последняя группа людей из Москвы с колодой.

Вынос Батюшки начался в 5 часов утра. Собралось такое количество людей, что впечатление было какого–то громаднаго торжества. Со всех окрестных сел собрался народ, как мы узнали потом, прибыло ГПУ из Москвы.

Перенос Батюшки из квартиры в Покровскую Холмищенскую церковь продолжался не менее часа из–за непрерывных литий. Люди бросали в гроб куски полотна, клубки ниток.

Когда Батюшку принесли в храм, началась соборная панихида. В погребении учавствовал Плохинский благочинный о. Алексей. Он был настолько деликатен, что предстоятельство уступил о. Серию Мечеву. После панихиды началась Литургия. Было очень много священников. Слово произнес местный священник о. Тихоне, т. к. по обстоятельствам иначе и не могло быть. После литургий началось отпевание по монашескому чину, затем вынос на кладбище с литиями. Мы вернулись домой только в 5 часов вечера. В доме Денежкина был устроен поминальный обед, причем москвичи устроили такое изобилие, что нужно поражаться. Из Москвы, как будто был привезен большой крест и поставлен у изголовья. На другой день  началось мытарство с ГПУ.

Ночью же произошел интересный случай. У Старца было два келейника: отец Севастиан и простец отец Петр, пламенно любивший своего старца. Будучи лишенным своей дорогой Оптины, он скрывался в лесу. Увидав, что крест поставлен не на восток в ногах на могиле своего старца, и что батюшка лежит не лицом ко кресту, его ревность вознегодовала. Ночью пришел, сломал поставленный крест, срубил топором новый и поставил у ног старца на восток. Наутро обнаружили новый крест. Но не хотелось и прежняго удалять, а поэтому его стянули и возстановили на прежнее место. Таким образом у старца на могиле два креста.

Два креста! Два креста на месте земнаго упокоения того, кто всю свою многострадальную жизнь нес не только свой иноческий крест, но и крест людской, крест ближняго, брата своего! И конечно не забыт он! Во всем его кротком облике кроется что–то напоминающее Преображение: блистающее, но не поддающееся умственному глазу человеческому, но только сердцем ощутимое ликующее торжество! Так это ощущается и носится в себе теми, кто совершает хождение на могилку к Старцу, как это видно из писем Монахини Марий, посланных ею в Бар–Град.

На могилке батюшки Нектария

Приехала в Козельск 18–го июля под праздник преп. Серафима. Погода не давала нам выйти на дорогу: был дождь, были лужи. Через 34 дня установилась погода и мы вчетвером отправились с сумочками за 45 верст к дорогому Батюшке о. Нектарию. После Козельской пыли, грохота всевозможных машин, деревенская тишина особенно была приятна. Природа в Калужской губернии отличается особенной красотой. Горизонт весь окаймлен лесами. Тропинки по песчаной почве очень мило вьются по зеленой травке. Помнишь дорогу через Оптинский луг к парому? Благодаря песчаной почве они всюду ласкают взор. Вышли мы в 4 часа вечера с тем разсчетом, чтобы пройти 13 верст и переночевать.

Так оно и вышло. Остановились у знакомых и родных по духу — все дети одного отца, а потому воспоминаниям и разговорам не было конца. Отдохнули, часиков в 10 утра мы вышли в дальнейший путь. Я по слабости не могла идти быстро, и одна из спутниц по чрезмерной полноте не могла идти быстро, словом, благодушествовали и прошли еще 12 верст во второй день. Переночевали в той местности, где одна из спутниц учительствовала по благословению Батюшки. опять воспоминания о далеком прошлом. Наконец, последния 19 верст, и мы достигли желаемой цели, т. е. пришли в село, где жил наш родной. Побросав дорожныя сумочки, не отдохнув с дороги, мы побежали на кладбище. Было уже 9 ч. вечера. К нам присоединилась по дороге молодая барышня, которая два дня тому назад была на могилке. Она вызвалась показать нам дорогу. Идем… оставалось еще 3 версты. Мы отпустили провожатую. Уже стало темнеть. Небо заволокло тучами и мы потеряли правильную дорогу. Бежали, бежали, а кладбище от нас убежало. Решили было вернуться домой, но сердце горело желанием скорее прильнуть к дорогому холмику. Наконец, мы у цели. В темноте рельефно выделялась четыреугольная площадь, заросшая вековыми елями, соснами и березами. Обойдя кладбище с северной стороны, мы повернули на западную. Сейчас же по дороге нужно свернуть влево и мы у дорогой оградки. Непередаваемыя словом чувства нахлынули на каждую из нас. Мы, не сговорившись, остановились у оградки, не решаясь войти без благословения, как бывало прежде. Как–то не верилось — неужели уже у дорогого? Испросив благословения, не хотели оторваться от дорогой могилки; собрались переночевать на ней, но устали, и ночная свежесть напомнила о благоразумия. Была уже глухая полночь, ни звука, кроме топота наших шагов.

…Всем существом своим я отдохнула в эту поездку. Глядя на окружающую природу этого края, сердцем восклицаешь: Господи, недостойна я видеть земными очами красоту Твоего творения. И если у Тебя так хорошо на земле, то каково же у Тебя в раю?! И невольно вспомнишь стихиру на прощальное воскресение «Плач Адама»: «Седе Адам прямо рая и свою наготу рыдаше… О, раю!.»

Из села от Батюшки нам указали кратчайший путь, вместо 12 верст — 6–7. Для меня это было великим благом. Правда, устала нога. Я старалась делать большие привалы. Разстелю непромокаемое пальто, вытянусь во весь рост — только так отдыхала нога, — полежу долго, долго, поедим. Со мной была все время одна из моих оптинских подруг. Я ее возила на свой счет, — да с палочкой в путь потихоньку. 7 верст шли с 1 ч. дня до 8–ми веч. Вся дорога ничего особеннаго не представляла, окружающая красота стала привычна нашему взору. Вот подходим мы к одному большому селу. Золотые кресты двух колоколен церковных ярко блестели в лучах заходящаго солнца. Грандиозный, вчерне отстроенный храм формою корабля, выпукло рисовался на фоне золотисто–красных закатных лучей. Он как–то сквозил своими еще не застекленными узкими оконными нишами. Невысокий купол над трапезой представлял собою корону, увенчанную крестом. Я насчитала 16 окон, над ними кружевной бордюр из сточенных красных кирпичей. Эта незаурядная архитектура для деревенскаго храма заставила нас долго любоваться. Как вдруг глазам нашим, сразу под ногами, открылась целая картина: влево овраг, переходящий в долину. Мы должны были забрать вправо, чтобы пройти на противоположный край этого оврага, который широкой выпуклостью поднимался вверх, устланной яркой изумрудной зеленью, при нежном освещении заходящаго солнца и манил нас к себе. Не успели мы пройти и ста шагов, как картина еще более живописная привела нас в еще большее изумление. Сейчас же под ногами, с севера на юг, показался овраг, поросший кое–где кустарником, а большей частью только травой. Сверху, восточные края этого оврага все еще освещались прощальными лучами заходящаго солнца, а внизу уже ложились вечерния тени. Совсем козьи тропинки вели на дно этого оврага. На мое счастье я вскоре увидела ложбинку, вероятно, оставшуюся после весенняго водопада; по ней я благополучно и сошла на дно оврага. Здесь, под ногами протекала чистенькая светленькая водичка, но очень узенькой полоской, которую без всяких затру днений мы и перешагнули. Сейчас же начался крутой подъём и мы стали подниматься узенькой извилистой тропинкой. Нам пришлось раза 2–3 остановиться передохнуть, пока мы поднялись. Но что это за вода в огражденных водоемах, откуда она может быть на высоком косогоре?!

Смотрим, а перед нами бежит тоненькой струйкой один ручеек, другой, а там третий, а вот здесь образовался крошечный водопад. Оказалась прекрасная родниковая вода, чистая, как хрусталь, вкусная–вкусная, без всякой примеси, или какого–либо запаха. Мы поднялись наверх, оглянулись назад. Солнце ушло за горизонт, пурпурныя облака догорали и на землю тихо спускались вечерния сумерки. Господи, Господи, думалось мне, если бы эта земная красота навсегда приковала мое сердце к созерцанию вечной, невянущей красоты! В уме проносились картины священной истории одна за другой. И долина Иорданская и гора Фавор. Не выдержала и запела: «На Фавор взошел еси… — Поят три Своя ученики, на Фавор взошел еси…» Благодарныя Господу всей душой и сердцем мы повернулись, чтобы продолжать свой путь. Но он уже близился к концу, т. к. околица села началась и своими прихотливыми зигзагами ввела нас в центр селения. Околица простая — изгородь из жердей, за которыми высоко–высоко подымались верхушки душистой конопли. Раскаленный дневным солнцем воздух не успел еще остыть, а потому весь был насыщен сладко–душистым запахом конопли, которую, кстати сказать, я очень люблю.

Описывая виденную красоту, я вновь переживаю и ощущаю ту радость и ту благодарность Господу, за доставленное мне великое утешение. И все это по заботе о мне дорогих моих отцов. Царствие им небесное! Два года тому назад случайно была раскопана могилка Батюшки Нектария. Белые и чулочки истлели, а тело белое. Мир праху Твоему, дорогой Батюшка!

Обрашение спирита

Из книги В. П. Быкова, бывшаго редактора одного из самых влиятельных спиритических журналов в России в начал XX века «Тихие приюты для отдыха страдающей души». Москва, 1913 г.

И, действительно, и по внешнему виду, и по внутреннему укладу эта святыня является поистине красотой всей России.

Достаточно выйти из пустыни на ту очаровательную дорожку, которая идет к скиту, чтобы вашу душу охватило какое–то исключительное, по своему настроению, чувство.

Перед вами развертывается с обеих сторон чудная, густая сосновая аллея, и вы сразу чувствуете, что переходите в какой–то совершенно иной мир.

Обыкновенно поразительная тишина. Святая тишина в самом точном смысле этого слова. Такой тишины, я уверен, многие не наблюдали нигде. По обеим сторонам, в начале аллеи, стройно стоят фруктовыя деревья. Если вы приехали во второй половине июля, то ваий взгляд падает на необычайное изобилие яблок и других фруктов. Если же вы приехали ранней весной, вы идете под сенью какого–то неземного сада, покрытаго белом цветом фруктовых деревьев.

Наконец, как–то незаметно, эта аллея соединяется с просеком обыкновеннаго леса, обильнаго стройно вытянувшими свои вершины богатырями–деревьями, которыя, как стражи–исполины добраго, стараго времени, мирно пропускают вас к скиту. То тут, то там, в глубоком безмолвии, с каким–то очевидно, исключительным благоговением, тянутся длинныя вереницы богомольцев, направляющихся к старцам. Сто семьдесят саженей, разстояние между пустынью и скитом, пройти, само собою разумеется, очень скоро. И вы сожалеете, что эта чудная дорога не выросла в 170 верст.

Перед вами, направо, сначала показывается колодезь во имя Амвросия Медиоланскаго, куда два раза в день  выходят с небольшими глиняными кувшинами, из скитских ворот, скитонасельники, очевидно, за водой для утренняго и вечерняго чая.

Еще несколько шагов, и перед вашими глазами развертываются святыя ворота Предтечева скита, по обеим сторонам которых вы видите два домика, с выходящими наружу маленькими крыльцами, в отворенныя двери которых, почти безпрерывно, то входят, то выходят пришедшие богомольцы.

И у келлии направо, на длинной скамейке, которая рядом с входом, а иногда и на ступенях крыльца, сидит большая группа ожидающих очередного входа в келлию.

Эти два домика — келлии старцев, куда является свободным доступ снаружи скита только лишь для женщин. Мужчины же входят к старцам через святыя ворота, через внутренний вход.

Если вы оглянетесь в сторону леса, по направлению «от правой келлии, то вы увидите, в хорошую, ясную погоду, массу самой разнородной публики, которая находится в ожидании очередного входа в келлии.

С этой же стороны помещается длинная скамья.

Главная масса богомольцев тягнет [так в источнике, — Ред.] в келлию направо.

Такое изобилие народа вблизи правой келлии объясняется тем, что в этой келлии, на протяжении многих лет с ряду, помещались два великие старца: Амвросий и Иосиф.

Удивительным свойством обладает это место перед святыми воротами скита.

Не говоря уже о своих личных переживаниях около этих святых степь, когда я, преисполненный чувством великаго благоговения к тем, кто живет за стенами этой обители, а в особенности к тем, кто живет в этих выбеленных, чистеньких двух домиках у ворот, — целыми днями просиживал здесь, — я знаю очень многих людей, которые приходили сюда для того, чтобы в этой изумительной, святой, безмолвной тишине, я даже не скажу, отдохнуть, а чтобы совершенно забыть обо всем, оставленном там, далеко, за этим дивным лесом, за этой дивной дорожкой, в тлетворном мире, со всеми его заботами.

Здесь переживается человеком какой–то особенный процесс внутренняго умиротворения и самоанализа.

Здесь, мне кажется, впервые, из прикованных к этому месту, распознают «самого себя», свое внутреннее «я», и здесь, у этих самых святых келлии, у порога этих великих ворот, совершался великий процесс обновления тех душ, которыя навсегда оставили здесь свое прежнее, безобразное, уродливое, отвратительное «я» и ушли отсюда совершенно другими людьми.

Не знаю почему, но мне в этом месте, у стен этой обители, стал понятен великий евангельский факт возрождения Закхея.

Только здесь я понял, какую огромную роль в человеческой жизни, вообще, и в православия — в особенности, играют великие подвижники, праведные и святые.

Помимо молитв за грешный мир, помимо великаго значения, как живой иллюстрации возможнаго проведения в жизнь евангельских истин Божественнаго Спасителя мира, — эти святые, эти подвижники, эти яркие светильники, на наших глазах горящие огнем Божественной правды, не только они сами, но и их великие уюты, хижины, обители — дороги и неоценимы для нас тем, что в их присутствии, около тех мест пребывания великих подвижников, которыя иллюстрируют и их образ жизни, и их взгляды и привычки, — как яркое зеркало, мгновенно ослепляют нас таким лучистым светом, что на фоне его проектируются сразу все наши отрицательныя стороны, все наши недостатки, весь позор и вся неприглядность наших внутренних привязанностей к миру и к похотям его.

Как Закхей, который влезал на дерево, ради простого любопытства, как только лишь увидел Божественнаго Спасителя мира, — от Котораго ему ничего не было нужно, к Которому привлекали его только лишь слухи о Его великой святости, о Его неземной правде; к Которому его влекло только лишь одно человеческое желание подивиться людскому удивлению, поблагоговеть с благоговением массы, наконец, просто, чтобы самому иметь понятие, Кто Он, Что Он, получилось совершенно неожиданное для Закхея; и как достаточно было Закхею увидеть это воплощенное смирение, эту идеальную кротость, чтобы на фоне яркаго света, излучаемаго Им, он мгновенно увидел все свое несовершенство, всю свою греховность, и пораженный всем этим, мгновенно воскликнул: «Господи, половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо; а Иисус сказал ему: «ныне пришло спасение дому сему» (Лук. 19, 9). Точно такой же психологический процесс совершился у этих скитских стен и с душами Гоголя, Киреевскаго и др.

И как только я узнал Оптину пустынь, — когда Господь помог мне здесь, недостойному, под сенью обители этих молитвенников–старцев, увидать святую правду и смысл жизни; когда в течение нескольких дней созерцательнаго многочасового пребывания здесь, у этих небольших по величине, но неограниченных по вмещаемой ими духовности, хибарокь–келлий старцев, мне пришлось увидать самому в себе то, на что у меня раньше никогда не открывались глаза; покаяться самому перед собой в самых мелких и в самых крупных греховных деяниях, — я сразу разрешил ту психологическую загадку, которую ставило перед моим умом, какое–то странное, необъяснимое состояние, даже во время моего неверия; которое всегда охватывало мою душу при чтении высоких мест Божественнаго слова; при трогательной молитве кого–нибудь из встречающихся в храме, в часовне; при посещении жилищ таких великих подвижников духа, как Серафим Саровский чудотворец; при встрече с великими иноками, полными удивительной кротости, какого–то нечеловеческаго смирения и любви.

Тотчас же по прибытии, как только я узнал о том, что в Оптиной старчествуют три старца: Феодосий (скитоначальник), о. Нектарий и о. Анатолий, я решил, прежде всего, отправиться к о. Феодосию.

Как я сказал уже выше, прием старцами мужского элемента производится извнутри скита. Я вошел в святыя ворота, отворил их, и предо мной открылась чудная картина роскошнаго, обильнаго цветами сада, которые доходили своим ростом до полнаго роста человека, и насыщали воздух таким ароматом, что можно забыть в буквальном смысле слова все окружающее.

Прямо против меня стояла небольшая деревянная, но чрезвычайно своеобразной архитектуры, церковь — это храм Предтечева скита, отличительная особенность котораго заключается в том, что внутри его все решительно сделано из дерева, и, как говорят, самими монахами. Кроме того, все иконы в церкви не имеют на себе, так называемых, риз, а открыты всей своей живописью.

По обеим сторонам дорожки, от святых ворот к скитской церкви, в начале ея, на одной стороне — направо келлия о. Нектария, а налево — келлия скитоначальника, старца Феодосия. Направившись к последнему, я позвонил. Выходит келейник и просит меня войти. Когда я вошел, передо мною был длинный, очень чистый коридор, увешанный всевозможными текстами из Св. Писания, поучений монахам и приходящим мирянам. Направо была большая комната. Я вошел в нее. Передний угол наполнен образами, налево у стены большой, кожаный диван, над ним портреты: большой старца Амвросия, лежащаго на кровати, затем Варсонофия, а дальше различных епископов и вообще лиц известных, как в Оптиной пустыни, так и в других обителях. Через короткий промежуток времени, ко мне вошел старец Феодосий, человек высокаго роста, с очень густыми, с большой проседью, волосами, с небольшой бородкой и очень красивыми глубокими, вдумчивыми глазами.

Необходимо заметить, как я сказал раньше, я и здесь, из ложнаго опасения и считая для себя вопрос о спиритизме уже законченным, приступил к старцу ничего не говоря о своей деятельности по спиритизму, с вопросами, тесно связанными с моей литературной и лекционной деятельностью.

И здесь я, как и у старца Герасима (Прозорливый старец — основатель Сергиева скита Калужской губ.) снова самолично наблюдал поразительную силу духовнаго опыта и провидения старцев.

Передо мной был человек огромнаго духовнаго опыта и широко образованный. Благословляя меня на работу популяризации христианско–нравственной этики, он преподал мне чрезвычайно много ценных советов; снабдил меня указаниями, которыя, как уже я вижу теперь, были так необходимы, так нужны мне.

А когда я предложил ему целый ряд вопросов, касающихся переустроения моей личной жизни, то чувствовалось, — по крайней мере, у меня осталось такое впечатление, — что старец какими–то внутренними импульсами проник в мое прошлое, оценил мое настоящее и, преподавая советы для будущаго, из чувства деликатности, а быть может и сожаления, не хочет касаться больных вопросов моей сущности. Преподав мне свое благословение, он предложил мне побывать у старца Нектария.

Я сначала было отказывался от этого; во–первых, из опасения, чтобы не нарушить то впечатление, которое создалось у меня от этой беседы, а во–вторых, опять–таки, в силу указаннаго выше разъяснения преподобных отцов Варсонофия Великаго и Иоанна, что переспрашивать по два раза старцев об одном и том же, равно, как и переходить от одного старца к другому не следует; ибо, в первом случае, старец, несомненно, говорит по наитию свыше, а во втором примешивается работа разсудка.

Тем более, что я из беседы старца Феодосия, по его ответам на чрезвычайно сжатые вопросы; на вопросы, в которых хотя я тщательно обходил все, что касается моей бывшей постыдной деятельности, этот широко развитой, озаренный благодатною силою Христа ум дал мне то, что не мог дать простой человек.

И я был умиротворен, поражен и изумлен.

Но старец Феодосий, как будто, даже настаивал на том, чтобы я непременно побывал у старца Нектария.

— Знаете, если вы даже побудете на порожке у этого великаго, по смирению, старца, то и это, кроме Божьяго благословения, ничего не даст вам.

Я решил исполнить то, на чем настаивал старец.

Перейдя через дорожку, я направился к подъезду старца Нектария. Позвонил. Передо мной тотчас же отворилась дверь. Когда я вошел в коридор, я увидел много мужчин, сидевших и стоявших, очевидно, в ожидании старца.

Необходимо заметить, что в это время был особенно большой наплыв посетителей у старцев, поэтому, как говорится, все было переполнено. Келейник провел меня в особую комнату, где я сел в ожидании о. Нектария.

Я ожидал очень недолго. Через какия–нибудь 10–15 минут я услыхал, как в передней все зашевелились. Встал и я, приблизился к двери, и вижу, как, направляясь ко мне, идет старец, человек очень невысокаго роста, в таком клобуке на голове, в каком обыкновенно пишется и рисуется старец Амвросий.

Это был старец Нектарий.

Благословивши всех, он подошел ко мне, и со словами: «пожалуйте», ввел меня в свою келлию.

Точно такая же обстановка, как и в келлии старца Феодосия: иконы, портреты, направо большой, старинный развалистый диван, накрытый чехлом. Неподалеку столик, на котором лежать несколько книг духовной литературы. Старец Нектарий усадил меня на диван, а сам сел со мной рядом в кресло.

По виду старцу Нектарию нельзя дать много лет. Небольшая бородка почти не изменила своего природнаго цвета.

Странное впечатление на посетителей производят глаза старца, в особенности во время беседы. Они у него очень маленькие; вероятно, он страдает большой близорукостью, но вам часто кажется, в особенности когда он сосредоточено вдумывается, что он как–будто впадает в забытье. По крайней мере, таково было мое личное впечатление.

В то время, как старец Феодосий вырисовывается в ваших глазах человеком живым, чрезвычайно скоро реагирующим на все ваши личныя переживания, — о. Нектарий производит впечатление человека более флегматичнаго, более спокойнаго и, если хотите, медлительнаго.

Так как посещение этого старца послужило окончательным разрешением всех моих переживаний, я постараюсь по возможности точно воспроизвести смысл моей беседы с ним.

— Откуда вы изволили пожаловать к нам? — начал медленно, тихо, спокойно говорит о. Нектарий.

— Из Москвы, дорогой батюшка!

— Из Москвы?..

В это время келейник старца подал ему чай и белый хлеб:

— Не хотите ли со мной выкушать стаканчик чайку? Дай–ка еще стаканчик!.. — обратился он к уходившему келейнику.

Я было начал отказываться, говоря, что ему нужно отдохнуть. Что я не смею нарушать его отдыха. Но батюшка, очевидно, вовсе не имел в виду отпустить меня, и, со словами: «ничего, ничего, мы с вами побеседуем», — придвинул ко мне принесенный стакан чая, разломил на двое булку и начал так просто, ровно, спокойно вести со мной беседу, как с своим старым знакомым.

— Ну, как у вас в Москве? — было первым его вопросом.

Я, не зная, что ответить, сказал ему громкую фразу:

— Да как вам сказать, батюшка; все находимся под взаимным гипнозом.

— Да, да… Ужасное дело этот гипноз. Было время, когда люди страшились этого деяния, бегали от него, а теперь им увлекаются… извлекают из него пользу… И о. Нектарий в самых популярных выражениях, прочитал мне целую лекцию, в самом точном смысле этого слова, о гипнотизме, ни на одно мгновение не отклоняясь от сущности этого учения в его новейших изследованиях.

Если бы я пришел к старцу, хотя бы второй раз, и если бы я умышленно сказал ему, что я — спирит и оккультист, что я интересуюсь, между прочим, и гипнотизмом, я, выслушавши эту речь, мог бы с спокойной душою заключить, что старец так подготовился к этому вопросу, что за эту подготовку не покраснел бы и я, человек вдвое почти моложе его.

— …И ведь вся беда в том, что это знание входит в нашу жизнь под прикрытием, как будто, могущаго дать человечеству огромную пользу… — закончил о. Нектарий.

В это время отворилась дверь, вошел келейник и заявил: «батюшка, вас очень дожидаются там».

— Хорошо, хорошо, сейчас, — проговорил старец, а затем, немножко помедлив, продолжал, обращаясь лично ко мне: — А вот еще более ужасное, еще более пагубное для души, да и для тела увлечете — это увлечете спиритизмом…

Если бы в этой келлии, где перебывал целый ряд подвижников–старцев Оптиной пустыни, раздался сухой, металлический, знаете, — бывает иногда такой, в жаркие летние, июньские, грозовые дни, — раскат оглушающаго удара грома, он бы не произвел на меня такого впечатления, как эти слова Боговдохновеннаго старца.

Я почувствовал, как у меня к лицу прилила горячая волна крови, сердце начало страшно усиленными ударами давать знать и голове, и рукам, и ногам, и этому дивану, и, даже кажется, самому старцу, о своем существовании. Я превратился в одно сплошное внимание. Замер от неожиданности. И мой, привыкший к подобнаго рода экстравагантностям, разсудок, учтя все те физиологические и психологические импульсы, которые мгновенно дали себя знать при первых словах старца, сказал мне: «слушай, это для тебя».

И, действительно, — это было для меня.

А старец продолжал:

— О, какая это пагубная, какая это ужасная вещь!

Под прикрытием великаго христианскаго учения и появляется на спиритических сеансах, — незаметно для человека, — он, сатана, сатанинскою лестью древняго змия, заводит его в такие ухабы, в такия дебри, из которых нет ни возможности, ни сил не только выйти самому, а даже распознать, что ты находишься в таковых. Он овладеваете через это, Богом проклятое деяние, человеческим умом и сердцем настолько, что то, что кажется неповрежденному уму грехом, преступлением, то для человека, отравленнаго ядом спиритизма, кажется нормальным и естественным…

В моей голове, с быстротою молнии, встал целый ряд моих личных деяний и деяний других, отдавшихся этому учению, которыя именно прошли при указанном старцем освещении.

Что может быть, с точки зрения истиннаго, неповрежденнаго христианина, более преступным такого деяния, как, например, да простят меня очень многие спириты, — поблажка такого страшнаго греха в семье, между супругами, как прелюбодеяние и уклонение одной из сторон для сожительства с третьим? Проникшиеся же сатанинским учением в спиритизме, «о перевоплощении душ», по которому человек появляется на земле неоднократное число раз, будто бы, для искупления грехов своего минувшаго существования, оправдывают это явное нарушение седьмой заповеди, — скрепленной Божественными словами Христа: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает», и узаконенное Самим Творцом вселенной, на первых страницах Библии: «посему, оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью», — тем ни на чем не основанном доводом, что вновь сходящиеся были в прежнем перевоплощении мужем и женой, и вспыхнувшая между ними любовь сейчас, только лишь доказывает, что они недокончили в прошлом существовали какую–то возложенную на них задачу, и должны ее кончить совместно теперь?..

Или, что может быть противозаконнее, — я знаю, и это не простят мне мои бывшие коллеги по несчастью, — с христианской точки зрения, безбрачнаго сожительства, а оно введено почти в догмат, в целой массе спиритических организаций только лишь потому, что эротизм в спиритизме считается самым верным импульсом для проявления медиумических способностей.

И т.д., и т.д. — без конца.

— Ведь стоит только поближе всмотреться во многих спиритов, — продолжал старец: прежде всего, на них лежит какой–то отпечаток, по которому так и явствует, что этот человек разговаривает со столами; потом у них появляется страшная гордыня и чисто сатанинская озлобленность на всех противоречащих им…

И это удивительно точно и верно подмечено. Злоба отчаянная, нетерпимость поразительная, а уж гордыня — о ней очень много говорит даже известный спиритический ересиарх и апостол спиритизма Кардек, как об одной из ужасных и пагубных особенностей спиритических пророков (медиумов).

Ведь одна эта злоба и гордыня, кажется, могли бы служить лучшим доказательством того, что все это учение от сатаны, ибо тоже Слово Божие указывает на эти два качества, а особенно на злобу, как на явные признаки указаннаго сейчас источника их происхождения: «кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец»; «всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца»; «кто ненавидит брата своего, тот находится во теме и во теме ходить, и не знает, куда идет, потому что тема ослепила ему глаза»; «дети Божии и дети диавола узнаются так: всякий, не делающий правды, не есть от Бога, равно  и не любящий брата своего». Но, увы, сами спириты, как зачумленные, не хотят видеть этого.

А о нетерпимости спиритов и говорить нечего, когда меня обличал, быть может, очень резкий; быть может, тоже страдающий нетерпимостью, но человек безусловно ревностный и искренний в своем служении, известный миссионер, И. Е. Айвазов, — я готов был, как говорится, уничтожите его, и только теперь с уважением и признательностью отношусь к нему, т. к. он этою своею резкостью намного ближе подвинул меня к правде. Далее, когда выступил с обличением меня, ныне почивший С. Д. Волков–Давыдов, под псевдонимом Сератон Волкович, правда, с обличением, довольно утрированным, в своей брошюре «Спиритизм — яд интеллекта», я дал ему такую отповедь, что мне за нее сейчас более чем стыдно. Наконец, когда выступил в борьбу против распространяемой мною ереси, известный миссионер о.Черкассов в журнале «Кормчий», в деликатной и высокохристианской форме, — о, как я резко отвечал ему и как недостойно защищал сатану! А, между тем, до вступления в сферу спиритизма, я был человек очень деликатный и терпимый по отношению к людям.

— И таким образом, незаметно, — медленно, с большими паузами, продолжал свою обличительную, обращенную ко мне, именно ко мне, святую речь этот великий прозорливец: последовательно, сам того не замечая, — уж очень тонко, нигде так тонко не действует сатана, как в спиритизме, — отходит человек от Бога, от Церкви, хотя заметьте, в то же время дух тьмы настойчиво, через своих духов, посылает запутываемаго им человека в храмы Божии, служить панихиды, молебны, акафисты, приобщаться Святых Христовых Таин, и в то же время понемножку вкладывает в его голову мысли: «ведь все это мог бы сделать ты сам, в своей домашней обстановке, и с большим усердием, с большим благоговением и даже с большей продуктивностью в смысле получения исполнения прошений»!..

Мне пришел на память, неоднократно слышанный мною в Петербурге из чрезвычайно достоверных источников, с указанием имен и фамилий, разсказ о трех оккультистах и спиритах, которые по отношению к духовенству стоят на совершенно диаметрально противоположном конце, и которые, тем не менее, с своим собственным священническим облачением, кадилами, крестом и евангелием, церковными книгами, самолично совершают различныя церковныя служения и даже ездят по домам, для совершения молебных песнопений.

— И по мере того, как невдумывающийся человек все больше и больше опускается в бездну своих падений, — продолжал о. Нектарий: все больше и больше запутывается в сложных изворотах и лабиринтах духа тьмы, от него начинает отходить Господь. Он утрачивает Божие благословение. Его преследуют неудачи. У него расшатывается благосостояние. Если бы он был еще неповрежденный сатаною, он бы прибег за помощию к Богу, к святым Божиим Угодникам, к Царице Небесной, к Святой Апостольской Церкви, к священнослужителям, и они бы помогли ему своими святыми молитвами, а он со своими скорбями, идет к тем же духам, — к бесам, и последние еще больше запутывают его; еще больше втягивают его в засасывающую тину греха и проклятая…

О, как правдивы были и эти слова! Старец, как по книге, читал скорбныя страницы моей жизни, а мои воспоминания в это время только лишь иллюстрировали его слова.

По мере того, как все у меня валилось из рук, когда я везде и во всем сразу, как из рога изобилия несчастий, стал получать только лишь одне неудачи и разочарования, — я, вместо того, чтобы усилить свои прошения к Господу, усиливал свои общения с духами. И как коварно, как дипломатично эти псевдо–отошедшие друзья и покровители, старались завоевать мои дурныя наклонности, говоря, что огонь этих испытаний имеет своей целью   е щ е   б о л ь ш е   у с о в е р ш е н с т в о в а т ь  меня,  е щ е   б о л ь ш е   у л у ч ш и т ь  мою душу, чтобы еще ближе подвести ее к Творцу вселенной и потом вознаградить благами мира сего. При этом предлагались такие советы, которые еще больше разрушали мое благосостояние; и, когда я искал у них оправдания этой лжи, они объясняли, что это произошло не по их вине, а по вине низших духов, которые начинают бояться  м о е г о   д у х о в н а г о   р о с т а.  И все это скреплялось какими–нибудь поразительными феноменами физическаго и психическаго свойства.

— Наконец, от человека отходит совершенно Божие благословение. Гангрена его гибели начинает разрушающе влиять на всю его семью, у него начинается необычайный, ничем не мотивируемый, развал семьи. От него отходят самые близкие, самые дорогие ему люди!..

Мурашки забегали у меня по спине. Мучительный холод охватил всю мою душу и все мое тело, потому что я почувствовал, что стою накануне этого страшнаго, этого мучительнаго переживания.

В этот момент я был готов броситься к ногам старца, пролить на его груди обильныя слезы, покаяться ему во всем, и просить его помощи, но отворилась дверь, и снова вошел келейник и уже с видимым нетерпением в голосе повторил: «батюшка, ведь там масса народа, вас страшно ждут». Старец смиренно и спокойно сказал: «хорошо, хорошо, я сейчас», а потом продолжал:

— …Наконец, когда дойдет несчастная человеческая душа до самой последней степени своего, с помощью сатаны, самозапутывания, она или теряет разсудок, делается человеком невменяемым в самом точном смысле этого слова, или же кончает с собою. И хотя и говорят спириты, что среди них самоубийств нет, но это неправда; самый первый вызыватель духов, царь Саул, окончил жизнь самоубийством за то, что он «не соблюл слова Господня и обратился к волшебнице».

И здесь живая правда, и здесь святая истина: я лично знаю одну спиритку с юга, человека очень культурнаго, широко образованнаго занимавшаго видное место в педагогическом мире, которая, увлекшись спиритизмом, сначала получала от духа в высокой степени красивыя и глубокая, по мысли, откровения, а потом прислала мне для издания, по указанию духа, целых два тома философскаго трактата, из котораго вытекало, что диавол и Бог — одна сущность.

Несомненно, бедняга сделалась не совсем нормальной.

В другом случае: один казачий офицер, занимавший хорошее положение и в обществе, и по службе, после восьмилетняго усиленнаго общения с духами, совершенно сошел с ума, и два года назад, скончался в одной из московских психиатрических лечебниц.

Дышали глубокою правдивостью слова старца и о самоубийствах от спиритизма. Немало есть таковых, как я уже говорил в самом начале этой лекции, и среди спиритов, и хотя спириты особенно тщательно, вероятно, тоже под воздействием духа тьмы, скрывают все такие случаи, мотивируя охранение этой тайны тем, что–де «единственно только спиритическое учение о самоубийцах, состоящее из загробных сообщений самих самоубийц, и может служить истинным противодействием этому распространяющемуся по земле злу, и потому говорить «о самоубийстве — в спиритизме», значит уничтожать единственное средство в борьбе с этим бичем человечества». (Новый факт, свидетельствующий о том, что спиритическое учение само в себе носит начало, аннулирующее и могущество, и милосердие Божие, и любовь к человечеству искупившаго его Христа). Так как, когда я ближе и безпристрастнее стал всматриваться в спиритическое учение за последние три–четыре года, мне лично пришлось зарегистрировать пять случаев самоубийства спиритов, из которых один был совершен председателем петербургскаго кружка спиритов, О. Ю. Стано, много лет работавшим в области спиритизма.

— …Словом, совершается с человеком, вызывающим духов, которые пророчествуют именем Божиим, а Господь не посылает их, то, что предрекал когда–то пророк Иеремия: «мечем и голодом будут истреблены эти пророки; и народ, которому они пророчествуют, разбросан будет по улицам города, от голода и меча… и Я изолью на них зло их» (Иер. 14, 15-16).

После этих слов, старец закрыл глаза, тихо склонил на грудь голову. Я же, не могу даже сейчас подыскать подходящаго слова, был в каком–то непривычном для меня, непонятном мне состоянии.

Да и не удивительно, вероятно, это состояние испытывал бы всякий человек, которому перед его глазами выложили бы всю его душу, все его затаенныя мысли и желания.

Нарисовали бы перед ним картину всего его печальнаго будущаго. В особенности, если принять во внимание, что я многаго из того, что говорил мне старец на протяжении трех-четырех часов, не мог запомнить, и выше приведенную беседу передаю конспективно.

Словом, я решительно не могу сейчас ясно, сознательно сказать, что я пережил, о чем я думал в эту небольшую паузу. Помню только одно, что я инстинктивно предчувствовал, что это еще не все, что будет еще что-то «последнее», «самое большое», и «самое сильное» для меня.

И я не ошибся.

Старец, не открывая глаз, как то особенно тихо, особенно нежно, нагнулся ко мне и, поглаживая меня по коленам, тихо, тихо, смиренно, любовно проговорил:

«Оставь… брось все это. Еще не поздно… иначе можешь погибнуть… мне жаль тебя»…

Великий Боже! я никогда не забуду этого, поразившаго мою душу и сердце момента. Я не могу спокойно говорить об этом без слез, без дрожи и волнения в голосе, когда бы, где бы и при ком бы я не вспоминал этого великаго момента духовнаго возрождения в моей жизни…

Если Савл, увидевши свет Христа, упал на землю; Савл, который шел и открыто вязал и отдавал в темницы исповедающих Христа; от котораго могли при его приближении прятаться, бежать, то, что должен был чувствовать я, который предательски духовно грабил и убивал человеческия души, пользуясь их доверием, их жаждой правды, которым в раскрытыя уста, ожидавшия благотворной росы от источника живой воды, медленно вливал капли страшнаго яда; что должно было быть со мной при этом поразившем мою душу и сердце, озарившем меня неземном свете, я предоставляю судить каждому из вас, милостивыя государыни и милостивые государи, так как пытаться передать это словами — значит исказить этот великий и серьезный факт.

Когда я пришел в себя, первым моим вопросом к старцу было: что мне делать? Старец тихо встал и говорит:

— На это я тебе скажу то же, что Господь Иисус Христос сказал исцеленному Гадаринскому бесноватому: «Возвратись в дом твой и разскажи, что сотворил тебе Бог». Иди и борись против того, чему ты работал. Энергично и усиленно, выдергивай те плевелы, которые ты сеял. Против тебя будет много вражды, много зла, много козней сатаны, в особенности из того лагеря, откуда ты ушел, и это вполне понятно и естественно… но ты иди, не бойся… не смущайся… делай свое дело, что бы ни лежало на твоем пути… и да благословите тебя Бог!..

Когда я вышел, к очевидному удовольствию келейника и ожидавших старца посетителей, я уже был другим человеком.

С старым все порвано. Передо мною стояла одна задача: скорее, как можно скорее ликвидировать все прошлое.

Я чувствовал и знал, чувствую и знаю это и сейчас, что все мои ошибки, все заблуждения и грехи прошлаго, как бы я, с помощью Господа, ни силился уничтожит их, будут, как сорная трава, долго еще встречаться на моем пути, и иногда случайно, спутывать мои ноги.

Будут вылезать на поверхность моей работы против того, чему служил я на протяжении многих лет, и будут всячески тормозите мне мою новую деятельность.

Я знал и знаю, что родоначальник этого учения, дух тьмы, через армию его несчастных воинов, будет всеми силами препятствовать моему служению правде, дискредитировать меня моими же прошлыми грехами и заблуждениями. Люди не скоро поймут, что то была ужасная, мучительная школа.

Когда я вышел из скита, когда за мной затворились его святыя ворота, я понял, что теперь все, что нужно было для меня, дано мне.

Правила благочестивой жизни

Протопр. Адриан

(Из сочинений Платона, архиепископа Костромского)

После сего займись делами твоими, и все занятия и дела твои да будут во славу Божию, — помни, что Бог везде видит тебя, зрит все действия, занятия, чувствования, помышления и желания твои и щедро воздаст тебе за все добрыя дела. Не начинай ни одного дела, не помолясь Господу Богу, ибо то, что мы делаем или говорим без молитвы, после оказывается или погрешительным, или вредным и обличает нас чрез дела неведомым для нас образом. Сам Господь сказал: «без Мене не можете творити ничесоже». Среди трудов твоих всегда благодушествуй, успех оных поручая благословению Господа. Исполняй все тяжкое для тебя, как епитимью за грехи твои — в духе послушания и смирения; в продолжение трудов произноси краткия молитвы, особенно молитву Иисусову и представляй себе Иисуса, Который в поте лица Своего ел хлеб Свой, трудясь с Иосифом.

Если твои труды совершаются успешно по желанию сердца твоего: то благодари Господа Бога; если же неуспешно: то помни, что и это Бог попускает, а Бог делает все хорошо.

Во время обеда представляй, что Отец Небесный отверзает руку Свою, чтобы напитать тебя; никогда не оставляй молитвы пред обедом, уделяй от своего стола и нищим. После обеда считай себя как бы одним из тех, которых в числе пяти тысяч напитал чудесно Иисус Христос; и возблагодари Его от сердца и моли, чтобы Он не лишил тебя небесной пищи, слова Своего и пречистых Тела и Крови Своих. Если желаешь жизни мирной, то предай всего себя Богу. До тех пор ты не найдешь душевнаго мира, пока не успокоишься в едином Боге, любя Его единаго. Всегда и во всем поминай Господа Бога и святую любовь Его к нам грешным. Во всем старайся исполнить волю Божию и угождать только единому Богу, делай и терпи все для Бога. Заботься не о том, чтобы уважали и любили тебя люди века сего, но о том, чтобы угодите Господу Богу и чтобы совесть твоя не обличала тебя во грехах. Бодрствуй тщательно над самим собою, над чувствами, помышлениями, движениями сердца и страстями: ничего не почитай маловажным, когда дело идет о твоем спасении вечном. Во время памятования о Боге умножай молитвы твои, чтобы Господь помянул тебя тогда, когда ты забудешь о Нем. Во всем да будет твоим учителем Господь Иисус Христос, на Котораго взирая оком ума своего, спрашивай себя самого чаще: что в этом случае помыслил бы и сделал бы Иисус Христос. Будь кроток, тих, смирен; молчи и терпи по примеру Иисуса. Он не возложит на тебя креста, котораго ты не можешь понести; Он Сам поможет тебе нести крест. Не думай приобрести какую–либо добродетель без скорби и болезней души. Проси у Господа Бога благодати исполнять, как можно лучше, святейшия заповеди Его, хотя бы они казались для тебя весьма трудными. Исполнив какую–либо заповедь Божию, ожидай искушения, ибо любовь ко Христу испытывается чрез преодоление препятствий. И на малое время не оставайся в праздности, а пребудь всегда в трудах и занятиях, ибо не трудящийся недостоин имени человека. Уединяйся по примеру Иисуса, Который, удаляясь от прочих людей, молился Отцу Небесному. Во время тягости душевной или охлаждения к молитве и ко всем благочестивым занятиям не оставляй дел благочестия, так Господь Иисус Христос трижды молился, когда душа Его была прискорбна даже до смерти. Делай все во имя Господа Иисуса, и таким образом всякое дело твое будет делом благочестия.

Убегай даже самых малых грехов, ибо не удаляющийся от малых непременно впадет в большие и тяжкие. Если хочешь, чтобы не тревожили тебя злые помыслы, то со смирением принимай уничижение души и скорбь телесную, не в одно какое–либо, но во всякое время, во всяком месте и во всяком деле. Всякий помысл, удаляющий тебя от Господа, особенно скверный плотский помысл, изгоняй из сердца, как можно скорее, как сбрасываешь с одежды и одну искру, попавшую на нее. Когда придет такой помысл, то молись крепко: Господи помилуй, Господи помоги мне, Господи не оставь меня, избавь от искушений, или иначе как. Но среди искушений не смущайся. Кто посылает случай к сражению, Тот даст и силы к победе. Будь спокоен духом, уповай на Бога: если Бог за тебя, то кто против тебя? Испрашивай у Бога, чтобы Он отнял у тебя все, что питает твое самолюбие, хотя бы это для тебя было и очень горько. Желай жить и умереть для одного Господа Бога и всецело принадлежать Ему. Когда потерпишь какое–либо безчестие от людей, то подумай, что это послано от Бога к славе твоей, и таким образом в безчестий будешь без печали и смущения, и в славе. Если имеешь пищу и одежду, то и сим будь доволен по примеру Иисуса, нас ради обнищавшаго. Никогда не спорь и слишком много не защищай себя и не извиняй; ничего не говори против начальников или ближних без нужды или обязанности. Будь искренен и прост сердцем, с любовью принимай наставления, увещания и обличения от других, хотя бы ты был и очень умен.

Не будь ненавистником, завистливым, чрезмерно строгим в слове и делах. Чего не хочешь себе, того не делай другому, и чего себе от других желаешь, то прежде сам сделай для других. Если кто посетит тебя, то возвысь сердце твое к Господу Богу и моли даровать тебе дух кроткий, смиренный, собранный; и будь ласков, скромен, осторожен, благоразумен, слеп и глух, смотря по обстоятельствам. Помышляй, что Иисус находится среди тех, с которыми ты находишься и беседуешь. Не говори ничего необдуманно, твердо помни, что время кратко и что человек должен дать отчет во всяком безполезном слове; разговору назначай определенную цель: и старайся направлять его к спасению души. Более слушай, нежели говори: во многоглаголаний не спасешься от греха. Испрашивай у Господа благодати благовременно и молчать и говорить. Не любопытствуй о новостях: они развлекают дух. Если же кому принесешь пользу словами своими, то признай в этом благодать Божию. Когда ты находишься наедине с собою, то испытывай себя, не сделался ли ты хуже прежняго, не впал ли в капе грехи, которые прежде не делал? Если согрешишь, то немедленно проси прощения у Бога со смирением, сокрушением и упованием на Его благость, и поспеши принести покаяние пред отцем духовным; ибо всякий грех, оставленный без покаяния, есть грех к смерти. Притом если не будешь сокрушаться во грехе, сделанным тобою, то опять в него скоро впадешь. Старайся делать всякому добро, какое и когда только можешь, не думая о том, оцените или не оцените он его, будет тебе благодарен. И радуйся не тогда, когда сделаешь кому-либо добро, но когда без злопамятства перенесешь оскорбления от другого, особенно от облагодетельствованнаго тобою. Если кто от одного слова не оказывается послушным, того не понуждай чрез прение, сам воспользуйся благом, которое он потерял. Ибо незлобие принесет тебе великую пользу. Но когда вред от одного распространяется на многих, то не терпи его, ищи пользы не своей, но многих. Общее благо важнее частнаго.

Во время ужина вспоминай о последней вечери Иисуса Христа; моля Его, чтобы Он удостоил тебя вечери небесной. Прежде, нежели ляжешь спать, испытай твою совесть, проси света к познанию грехов твоих, размышляй о них, проси прощения в них, обещай исправление, определив ясно и точно, в чем именно и как ты думаешь исправляте себя. Потом предай себя Богу, как будто тебе должно в сию ночь явиться пред Ним; поручай себя Божией Матери, Ангелу–Хранителю, Святому, Котораго имя носишь. Представляй постель как бы гробом твоим, и одеяло, как бы саваном. Сделав крестное знамение и облобызав крест, который на себе носишь, усни под защитою Пастыря Израилева, «Иже храняй не воздремлет, ниже уснет». Если не можешь спать или бодрствуешь во время ночи, то вспоминай слово: «среди полунощи бысте вопль: се Жених грядет», или вспоминай о той последней ночи, в которую Иисус молился Отцу до кроваваго пота; молись за находящихся ночью в тяжких болезнях и смертном томлении, за страждущих и усопших, и моли Господа, да не покроет тебя вечная тема. Среди полночи встань с постели и помолись, сколько сил станет.

Во время болезни прежде всего возложи упование твое на Бога и часто вспоминай и размышляй о страданий и смерти Иисуса Христа, для укрепления духа своего среди болезненных страданий. Непрестанно твори молитвы, какия знаешь и можешь, проси у Господа Бога прощения во грехах и терпения во время болезни. Всячески воздерживайся от ропота и раздражительности, так обыкновенных во время болезни. Господь Иисус Христос претерпел ради нашего спасения самыя тяжкия болезни и страдания, а мы что сделали или потерпели ради нашего спасения?

Как можно чаще ходи в храмы к Божественной службе, особенно старайся, как можно чаще, быть во время литургий. А воскресные и праздничные дни непременно посвящай делам благочестия; находясь во храме, всегда помни, что ты находишься в присутствии Бога, Ангелов и всех Святых; остальное время дня после литургий посвящай на благочестивое чтение и другия дела благочестия и любви. День  рождения и Ангела твоего особенно посвящай делам благочестия. Каждый год и каждый месяц делай строгое испытание твоей совести. Исповедуйся и приобщайся Святых Тайн, как можно чаще. К приобщению Святых Тайн приступай всегда с истинным гладом и с истинною жаждою души, с сокрушением сердца, с благоговением, смирением, верою, упованием, любовью. Как можно чаще размышляй о страданиях и смерти Иисуса Христа, умоляя Его ризою заслуг Своих покрыть все грехи твои и принять тебя в царство Свое. Имя Иисуса всегда имей в устах, в уме и в сердце. Как можно чаще размышляй о великой любви к тебе Господа Бога, в Троице славимаго и поклоняемаго, чтобы и самому тебе возлюбить Его всем сердцем твоим, всею душею и всеми силами твоими. Творя cиé, будешь вести мирную жизнь на сей земле, и блаженную на небе во веки веков. Благодать Господа нашего Иисуса Христа да будет с тобою. Аминь.

Глава 18. Ученики Оптинских Старцев. Епископ Иона Ханькоуский (1888 — 1925)

В миpy владыку звали Владимиром Покровским и был он Калужанином, происходя из бедной семьи духовнаго звания.

Рано осиротев и натерпевшись много горя, он окончил духовное училище и Калужскую семинарию. С какого именно момента начинается его личная связь с Оптиной Пустынью — мы не знаем, но она была давнишняя и крепкая.

Поступив в Казанскую Духовную Академию, он на третьем курсе принимает монашество с именем Ионы. В это время его духовником стал великий старец Гавриил, сам положивший начало своей монашеской жизни в Оптиной Пустыни еще при старце Амвросий. Он тогда — во времена студенчества о. Ионы — был настоятелем Седмюзерной пустыни, возле Казани.

Вскоре о. Иона был посвящен в сан иepoмонaxa.

Во время окончания им курса, в 1914 г., за смертью профессора, освободилась кафедра Священнаго Писания Новаго Завета. Заместителем его был избран только что окончивший курс, со степенью магистранта, иepoм. Иона, находившийся в это время у своего старца в Оптиной Пустынь, издавна славившейся опытными руководителями монашеской жизни, к числу каковых относятся старцы: Леонид, Макарий и Амвросий. Получив такое неожиданное для себя известие и считая преподавание столь важнаго предмета в учебном заведении, которое он только что окончил, непосильным, он, не долго раздумывая, послал отказ. По правилам иноческим, находящийся под руководством старца инок, должен открывать своему старцу не только о своих поступках, но и о своих желаниях и помыслах. Ревностно исполняя эту иноческую обязанность, о, Иона открыл своему старцу–духовнику о своем отказе от предложеннаго ему занятия, приведя все доводы, по которым он считал для себя преподавание Священнаго Писания в высшем учебном заведении непосильным. Старец его, однако, посмотрел на это дело совсем иначе: он увидел в этом руководящую волю Божию и приказал ему взять свой отказ обратно, а за неразумную поспешность с отказом положить триста земных поклонов с молитвой Иисусовой. Как ни трудно было о. Ионе взять на себя преподавание в Академии Священнаго Писания, однако, он, послушания ради своему старцу, соглашается взять на себя звание доцента Духовной Академии, в каковом и остается до 1918 г., когда по обстоятельствам политической жизни должен был оставить г. Казань. Четыре года, проведенные им в должности доцента Академии, в обществе ученых людей, оставили глубокий след на его духовной стороне. Помимо своих ученых занятий, он с юношеской преданностью трудился на поприще церковно–богослужебном и проповедническом, участвуя в совершении уставных Богослужений, проповедничестве и устройстве богословских чтении.

Великая отечественная война, а затем революция, не могли не отразиться на дальнейшей жизни молодого доцента. В 1918 г. он, преследуемый революционной властью, должен был выехать из г. Казани, был арестован в Перми и избит до потери сознания, и отправлен затем для революционнаго суда в г. Тюмени. Из Перми ему вместе с другими арестованными пришлось ехать по старинному сибирскому тракту, называемому Бироновским, перевалить Урал и в Тобольской губернии по реке Тавде ехать на пароходе, где он, при впадении этой реки в Тобол, был освобожден белыми войсками. Дальше начинается для него скитальческая жизнь, полная всевозможных лишений и трудностей, сопряженных с опасностью для жизни. Из Тобольска по Иртышу удалось ему добраться до Омска, где Высшим Церковным Управлением он был возведен в сан Игумена и назначен главным священником Южной армии.

После поражения противобольшевицкаго движения в Сибири, ему, вместе с армией Атамана Дутова, пришлось отступить в пределы Западнаго Китая. В своей речи при наречении в епископа, он, тогда Архимандрит Иона, вспоминал о тех необычайных трудностях, которыя ему вместе с другими приходилось переносить при перевале отрогов Памира, взбираться, при холодном бурном ветре, по обледенелым скалам, на высоту в 1112 тысяч футов, хватаясь руками, с ободранной кожей и ногтями, за выступы скал и колючий редкий кустарник. «Господь сохранил меня, говорил он, видимо, для того, чтобы послужить Ему и в высоком званий Епископа».

Из Западнаго Китая иг. Иона приехал в Шанхай, затем Пекин, где и был принят на службу Российской Духовной Миссий и вскоре возведен в сан Архимандрита, а в 1922 г. 11 сентября возведен в Пекине в сан Епископа Тянезинскаго. В хиротоний Епископа Ионы принимал участие Архиепископ Иннокентий, Начальник Mиссии, Епископ Мелетий Забайкальский и вновь хиротонисанный в Харбине 4 сентября того же 1922 г. Епископ Шанхайский Симон. С принятием сана епископа и назначением настоятелем Св. Иннокентиевской миссионерской церкви в г. Манчжурий, для еп. Ионы открывается новое обширное поле деятельности, где он проявил свои высокия пастырско–административныя способности. Ревностный служитель Церкви, и выдающийся проповедник, еп. Иона прежде всего чтится за устройство своей паствы в религиозно–нравственном отношении. Кроме того он взял на себя преподавание Закона Божия в местной гимназии.

В Манчжурию стекались со всех сторон беженцы из европейской России, из которых многие испытывали бедственное положение и нужду… Это заставило еп. Иону приступить к развитию обширной благотворительной деятельности. Он основывает начальное училище, где учится до 200 детей. Там, помимо наук, преподают детям всевозможныя ремесла.

Еп. Иона выступил с публичными лекциями и основал богословско–философские курсы в Харбине. Там он устроил литературный вечер в пользу своих учреждений.

Особенно заботился он об основанном им детском приюте.

Его трудам принадлежить отремонтирование Св. Иннокентиевскаго храма и устройство придела во имя Св. Николая.

Незадолго до смерти он ухаживал за умирающим священником о. Михеем и, когда хоронил его, он надорвал свои силы, не оправившись сам от болезни пара–тифа. Это явилось причиной фатальнаго исхода. Описания праведной кончины великаго оптинскаго питомца духоноснаго архиерея Божия, были сделаны доктором В. Ляпустиным, лечившим Владыку Иону Вот это правдивое свидетельство о великом подвижнике 20–го века:

Теперь я приступлю к описанию последних часов жизни покойнаго и его святой кончины. Начну с 10 часов вечера. Пульс в это время доходит до 160 с перебоями, температура 39,8 Владыка сидит в кресле, разговариваете с окружающими, при чем мысль о смерти не приходит ему в голову. Все время говорит, что ему лучше, что температура ниже; единственно, что удивляет его, — это народ в коридоре, и слезы на глазах окружающих. Так длится время до 11 часов, когда я предлагаю ему, воспользовавшись присутствием Apхиепископа, исповедаться и приобщиться. Владыка испытующе смотрит на меня; поняв по моему лицу — близкий исход, говорит: «Раз вы, врач, предлагаете это мне — часы мои сочтены». Торопить с исповедью, совершаемой его духовником, о. Алексием. Окончив исповедываться, облачается в новый подрясник, эпитрахиль и поручи, сам приобщается, кланяясь земно Дарам; сам укладывает лжицу и сосуд, завертывает пелену, молится, кланяясь земно. А затем совершается нечто небывалое… Разоблачившись, идет в кабинет, садится в кресло и печатает завещание:

«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Слишком неожиданно узнал я о предстоящей смерти моей. Мысли путаются… Что скажу? Что завещаю вам? … мои милые и дорогие дети Манчжурии и Ханькоу..

Начал я у вас со словами апостола Любви — «Дети, любите друг друга»… И кончаю я этими словами: «Любите друг друга». Вот заповедь вашего архипастыря…

С душевной радостью прощаю тому, кто обидел меня. Да и есть ли такие? И слезно на коленях прошу и становлюсь перед каждым, кого я обидел. Не оставляйте детишек. Слышите ли мой предсмертный зов, дорогая Елизавета Николаевна? Ведь на вас теперь вся надежда.

Заместителем моим рекомендую вызвать из Чаньчуня протоиерея Извольскаго, на него указывал и Начальник Миссии.

Простите меня ради Христа; да не забывайте в своих святых молитвах… Напишите в помянничек… Итак на вечныя времена, пока не предстанем все у Страшнаго Судии.

Иона, Епископ Ханькоуский».

Окончив печатание, свертывает его аккуратно и передаете мне с наказом отправить Е. Н. Литвиновой. Затем возвращается в спальню, садится на кровать и допускает к себе проститься всех присутствующих человеке 30–40. С каждым говорит в отдельности, каждому находит приветливое слово и слово благодарности за помощь ему в его делах, просит помогать детишкам, благословляет и лобызает всех в голову. Заботиться о том, что не подвел ли он кого в денежных делах своей смертью. Призывает директора Русско–Азиатскаго банка г. Химикус, просит простить его, отворяет сам сейф, вынимает деньги, данныя ему на сохранение ф–ром Волыннец, говорит о них Химикус и просит передать по назначению; сует директору банка подписанные им бланки векселей, на сумму долга; вообще, все время безпокоится о других; при виде слез на лицах — просит не плакать, так как «на все воля Божия и он повинуется ей и ему умират не страшно». На мое предложение прилечь, говорит: «Я всю жизнь говорил с народом, дайте поговорит эти последние часы, умру я часом раньше, часом позже — это не важно». Переговорив со всеми, благословив всех, просит у всех прощения, не забыв ни одно лицо из окружающих. Требует регента о. Павла, говорит ему, что не успел надеть на него наперснаго креста, но пусть возьмет себе крест покойнаго о. Михея, а Архиепископ наденет его. Все плачут, рыдают, Владыка же успокаивает. Так длится до 12.30 часов. Владыка встает, одевает епитрахиль и поручи старца Амвросия, и, стоя на ногах, делая даже земные поклоны, громко читает себе отходную. Окончив чтение, садится на кровать, приглашает Архиепископа, просит похоронить его по монашескому обряду; идет к аналою, достает чин погребения и передает книгу Архиепископу. Затем говорит окружающим, во что одеть его: в митру, подаренную прихожанами, в белое вышитое облачение, епитрахиль и поручи старца Амвросия. Похоронить его около церкви, рядом с о. Михеем; не ставить памятника, а простой дубовый крест; не делать помпы из похорон, дабы не говорили в народе, что умер Архиерей, так его хоронят по–богатому, а не так, как о. Михея; указывает, какую положить с ним панагию, крест и икону. Окончив с этим, вновь прощается и благословляет окружающих, нервы которых не выдерживают, слышится плач и рыдание; Владыка уговаривает подчиниться воле Божией. Приблизительно в это время, или немного раньше в церкви служат молебен о здравии болящаго, где присутствует уже много народа и дети причта. Нужно было слышать изступленные крики детей: «Боженька, оставь нам Владыку», крики взрослых с мольбой о чуде, о спасении Пастыря, чтобы понять ту любовь, то почитание, которым пользовался усопший. — Между тем Владыка все еще прощается; наступает 1.30 часа ночи, Владыка вдруг вскакивает с кровати, на которой сидел, выходит к дверям, идущим в коридор, кланяется земно народу, прося простить его, не забывать в своих молитвах, не бросать детишек; поднявшись с колен, благословляет; быстро поворачивается, устремляется в кабинет к выходу из дома со словами: «Иду умирать в церковь»! при чем эти слова твердит все время; остановившись и шатаясь на ногах, просит духовенство облачить его в епитрахиль и поручи старца Амвросия, что и исполняется, но окружающие уговаривают его собороваться; поддерживаемый, подходит к кровати, пробует сам снять валенки, но их снимает один из врачей; ложится на кровать со словами: «На все воля Божия! Сейчас я умру», держа в правой руке крест и икону, а в левой зажженную свечу, и все время благословляет себя, шепча молитвы. Окружающие громко плачут. Хриплое дыхание заменяется ровным, покойным… руки движутся медленней… лицо слегка синеет, и через три минуты дыхание внезапно прекращается. Я говорю о наступившей смерти Архиепископу. Архиепископ читает последнюю молитву, после окончания которой Владыка еще вздохнул раз и затих. Протодиакон Маковеев закрывает глаза и из них выкатываются слезы. Правая рука твердо держит крест, так и оставшийся у покойнаго.

Слезы горя, отчаяния окружающих, пока одевают покойнаго, в состоянии растопить самое твердое, жестокое сердце. Усопшаго переносят в церковь. У меня не хватает слов для описания творящагося в церкви при облачении и первой литии, для описания того душевнаго переживания, той скорби, которая овладела народом, собравшимся по звону. Всю ночь народ остается в церкви, будучи не в силах разстаться с телом боготворимаго пастыря и смириться с утратой его. Утром совершается заупокойная обедня и панихида; произносит, рыдая, проникновенное слово проповедник протоиерей Демидов, в котором, указывая, кого потеряла Маньчжурия, в конце концов говорит, что потеряла… святителя… Дикий, изступленный рев массы народа сопровождаете эту речь и один из почитателей — некто Гантимуров, будучи не в силах перенести утраты, падает, умирая от разрыва сердца. Целый день  и ночь народ толпами ходит поклониться праху усопшаго… А что творится во время похорон, когда все население Маньчжурий, без различия вероисповедания, стеклось и заполнило церковь и церковную ограду… всего до 6000 человек. Завещания отпечатаннаго в 3000 экземпляров, не хватает и половине присутствующих. Целые дни теперь идут панихиды и идут толпы народа поклониться своему незабвенному пастырю. Как будто смертью своей Владыка заставил всколыхнуться у каждаго заглохшия в его душе в погоне за благами мира, стремления к Высшему, веру в промысл Божии.

А тут еще совершается чудо: исцеление мальчика Дергачева, 10 лет от роду. Мальчик болел 4 месяца обезображивающим воспалением обоих коленных суставов. В начале болезни месяца два я лечил его сам, а затем, когда боли уменьшились, остались опухоли суставов и сведение ног, я передал его для лечения массажем своей фельдшерица–акушерке Беловой. За день  до смерти Владыки Белова была у больного, причем его ноги были полусогнуты в суставах, болей при покойном положении не было, при попытке насильственно распрямите — резкая болезненность; стоять, а тем более ходить, не в состоянии. И вот в ночь похорон Владыки мальчик видит под утро соне: подходит к нему Владыка и говорит: «На, возьми мои ноги, они мне больше не нужны, а свои отдай мне».

Мальчик проснулся, встал на ноги и пошел к двери в кухню, крича: «Мама! Мама! Отвори двери». Мать в это время принесла в кухню дрова; услышала крик, бросилась к двери, отворившейся в этот момент, и видит своего сына, идущим к ней; последний разсказал матери сон и описал Владыку, его одеяние, именно то, в котором похоронен усопший. Мать привезла сына к вечерней панихиде в церковь. Мальчик сам взошел по ступеням в храм, отстоял вечерню, сошел с крыльца, подошел к могиле, встал на колени, молился и плакал; сам поднялся с колен. Мать разсказала о чуде окружающим. Начали разспрашивать мальчика, видал ли он Владыку. Он отвечал, что видал, но плохо помнить. На вопрос, узнает ли он на портрете покойнаго, ответил утвердительно, и, когда ему показали портрет, он вскрикнул, покраснев: «Он! Он!» Я немедленно отправил к нему на квартиру Белову для осмотра и она подтвердила, что мальчик не только ходить, но и бегает без болей.

Вот что совершилось и чему я был свидетелем.

Скончался Владыка 7–го октября 1925 года.

Доктор Ляпустин.

Протоиерей Василий Шустин (+1968)

Согласно предсказанию о. Варсонофия, о. Василию не пришлось окончить инженернаго института. Он попал на фронт и сражался в Добровольческой Армии. После эвакуаций Крыма, он попал на Балканы. В Болгарий ему вначале пришлось работать в качестве слуги у католических монахов. В России осталась горячо им любимая семья: жена и двое детей. Он потерял с ними связь. На его душе лежала тяжелым камнем жгучая тоска. Однажды среди дня он был послан на почту отнести телеграмму. Он стал пересекать площадь и вдруг, как бы с неба спустилось облако, и в нем он увидел живого о. Варсонофия, фигура котораго видна была только по пояс. Это видение укрепило и поддержало о. Василия в его горестном положении. Следующей службой о. Василия была какая–то должность в беженском русском приюте. Он разсказывал трогательныя истории о любви своей к детям и об их любви к нему. Затем он принял священство и был послан в Алжир. Здесь мы его застали, когда еще не было там церкви. Он служил в помещении австрийскаго консульства в зале в мавританском арабском стиле. Единственно, что было церковнаго — это икона Божией Матери, которая стояла на столике. Со временем вокруг о. Василия образовался приход в 100 человек. Был куплен церковный дом и в нем устроена прекрасная церковь. О. Василий также объезжал другие города и обслуживал нужды православных людей. Дважды ему на улице были нанесены раны фанатиками–мусульманами. С провозглашением арабской независимости и отъездом в Европу всех прихожан, ему пришлось перебраться в Европу, в гор. Канны. Здесь он скончался 6 августа 1968 года. После его кончины получен ряд писем от его сестры Марий Васильевны. Она пишет: «сбылись слова о. Иоанна Кронштадтскаго: «Ты доживешь до глубокой старости, но умрешь в больших муках». Так оно и было: он тяжко страдал от нескольких болезней одновременно, многие годы не мог литургисать и материально бедствовал.

В другом письме она пишет о том, что гроб с останками о. Василия был вырыт из могилы Каннскаго кладбища и перевезен в Ниццу, где погребен на кладбище возле русской церкви в склепе с другими православными священниками. Она пишет: «Странно! Батюшку два раза хоронили и он два раза умирал. В первый раз он умер в России после 3–яго тифа. У него была большая температура и он лежал без сознания. Видит он доктора, который щупал пульс, и сестру. Доктор сказал: «Умер». Душа брата летела ввысь, очутился в чудном саду, где его встретил о. Варсонофий Оптинский, говоря: «Хочешь быть в этом саду после смерти?» — «Да». — «Тогда возвращайся обратно, ты не готов, перемучайся, переживи все, тогда вернешься сюда. Брат со страхом вошел в свое тело. Пришли его обмыть, принесли гроб и поразились, что теперь он жив». На 40–ой день, Мария Васильевна увидела во сне своего брата в том саду, куда его призывал о. Варсонофий. «Иду я в саду по дорожке одна, но чувствую, что о. Василий идет сзади. Дорожка заворачивает вправо, образуя угол. Брат меня перегоняет, подходит к углу, где растут необыкновенные цветы, срывает распустившийся цветок, а мне пальцем указываете на другой, наполовину распустившийся. Я протягиваю руку, чтобы сорвате и все исчезаете».

Когда–то в своей скромной, миру–неведомой душе, слагал питомец оптинских лесов о. Варсонофий эти стихи, назвав их «Весною».

Еще покрыты белой пеленой Поля; стоит безмолвно лес В своем серебряном уборе. Но всюду веет силой творческой — весной, И ярче и светлее свод небес, И тонет взор в его просторе. Когда ж, о Господи, в моей душе больной, Немоществующей, унылой и скорбящей Повеет Святый Дух животворящий Ликующей, духовною весной?..

Глава 19. Оптина Пустынь и писатели ее посещавшие

В тексте настоящей книги мы уже касались имен братьев Киреевских, Леонтьева и под конец Толстого в связи с жизнеописанием старца Варсонофия (см. стр. 370–381).

Но нами не были упомянуты имена двух знаменитых писателей XIX века, какими были Н. В. Гоголь и после него Ф. М. Достоевский, неоднократно посещавших Оптину Пустынь.

Н. В. Гоголь

Известен случай, когда «из Долбина от И. В. Киреевскаго Гоголь с М. А. Максимовичем съездил в соседнюю обитель Оптину. За две версты, Гоголь со своим спутником вышли из экипажа и пошли пешком до самой обители. На дороге встретили они девочку с миской земляники и хотели купить у нея землянику, но девочка, видя, что они люди дорожные, не захотела взять от них денег и отдала им свои ягоды даром, отговариваясь тем, что «как можно брать со странных людей!». «Пустынь эта распространяет благочестие в народе» — заметил Гоголь, умиленный этим трогательным проявлением ребенка, — «и я не раз», — говорил Гоголь, — «замечал подобныя влияния таких обителей».

О посещении своем Оптиной Пустыни в июне 1850–го года, вот что писал Гоголь графу А. П. Толстому: «Я заезжал по дороге в Оптинскую Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там царствует. Это слышится в самом наружном служении… Нигде я не видал таких монахов, с каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхожденья; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышишь ея благоухание: все становится приветливее, поклоны ниже и участие к человеку больше. Вы постарайтесь побывать в этой обители; не позабудьте также заглянуть в Малый Ярославец к тамошнему игумену, который родной брат оптинскому игумену и славится также своею жизнию; третий же из них игуменом Саровской обители и тоже говорят, почтенный настоятель.

Кроме этой своей поездки в Оптину Пустынь, Гоголь был там в 1852–ом году, когда он вернулся после своего паломничества в Святую Землю и ездил в Калугу к друзьям своим Смирновым. На пути его лежала Оптина Пустынь.

Сохранились два письма Гоголя, адресованные в Оптину Пустынь: первое записочка к отцу Игумену Моисею: «Так как всякий дар и лепта вдовы приемлется, то приимите и от меня небольшое приношение по мере малых средств моих: двадцать пять рублей на строительство обители вашей, о которой приятное воспоминание храню всегда в сердце моем». Другое письмо от 25–го июля 1852–го года более значительное:

«Ради Самого Христа — молитесь обо мне, отец Филарет. Просите вашего достойнаго Настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится — просите молитв обо мне. Путь мой труден, дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией, не может двинуться мое перо; и силы мои не только ничтожны, но их и нет без освежения Свыше. Говорю вам об этом не ложно. Ради Христа обо мне молитесь. Покажите эту мою записочку отцу Игумену и умоляйте его вознести свои молитвы обо мне грешном, чтобы удостоил Бог меня недостойнаго поведать славу Имени Его, несмотря на то, что я всех грешнейший и недостойнейший. Он силен. Милосердный, сделать все: и меня чернаго, как уголь, убелите и вознести до той чистоты, до которой должен достигнуть писатель, дерзающий говорить о святом и прекрасном. Ради Самаго Христа, молитесь: мне нужно ежеминутно, говорю вам, быть мыслями выше житейских дрязг, и на всяком месте своего странствования быть как бы в Оптиной Пустыни. Бог да воздаст вам всем за ваше доброе дело. Ваий всей душой Николай Гоголь».

Эти мысли Гоголя об ответственности писателя перед Богом возникли не без влияния бесед со старцем Макарием, перед прозорливым суждением котораго он повергал свои сомнения.

Еще до личнаго знакомства с Гоголем, старец Макарий прочел «Переписку с друзьями» и вложил свой письменный отзыв во внутрь этой книги, стоявшей на полке Оптинской библиотеки. Вот подлинныя слова старца: «…Виден человеке, обратившийся к Богу с горячностью сердца. Но для религии этого мало. Чтобы она была истинным светом для человека собственно и чтобы издавала из него неподдельный свет для ближних его, необходима и нужна в ней определительность. Определительность сия заключается в точном познании истины, в отделений ея от всего ложнаго, от всего лишь кажущагося истинным. Это сказал Сам Спаситель: «Истина освободит вас» (Иоан. 8, 3). В другом месте Писания сказано: «Слово Твое истина есть» (Иоан. 17,17).

Посему, желающий стяжать определительность глубоко вникает в Евангелие, по учению Господа, направляет свои мысли и чувства. Тогда он может отделите в себе правильныя и добрыя мысли и чувства. Тогда человек вступает в чистоту, как и Господь сказал после Тайной вечери ученикам Своим, яко образованным уже учением истины: «Вы чисти есте за слово, еже рех вам» (Иоан. 15, 3). Но одной чистоты не достаточно для человека: ему нужно оживление, вдохновение. Так, чтобы светил фонарь, недостаточно одного вымывания стекол, нужно, чтобы внутри его была зажжена свеча. Cиe сделал Господь с учениками Своими. Очистив их истиною, Он оживил их Духом Святым и они сделались светом для человеков. До принятия Духа Святаго они не были способны научить человечество, хотя и были чисты. Сей ход должен совершаться с каждым христианином, на самом деле, а не по одному имени: сперва просвещение истиною, потом просвещение Духом. Правда, есть у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергаете cиé вдохновение, как смешанное, умерщвляет его, чтобы Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек будет руководствоваться, прежде очищения его истиною, своим вдохновением, то он будет издавать из себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его лежит не простое добро, но добро смешанное со злом, более или менее. Всякий взгляни на себя и поверь сердечным опытом слова мои: как они точны и справедливы, скопированы с самой натуры. Применив сии основания к книге Гоголя, можно сказать, что он издает из себя и свет и тьму. Религиозныя его понятия не определены, движутся по направлению сердечнаго, неяснаго, безотчетнаго, душевнаго, а не духовнаго. Так как Гоголь писатель, а в писателе «от избытка сердца уста глаголют» (Матф. 12, 34), или: сочинение есть непременная исповедь сочинителя, по большей частью им не понимаемая и понимаемая только таким христианином, который возведен Евангелием в отвлеченную страну помыслов и чувств и в ней различил свет от тьмы, то книга Гоголя не может быть принята целиком и за чистые глаголы истины. Тут смешение. Желательно, чтобы этот человек, в котором видно самоотвержение, причалил к пристанищу истины, где начало всех благ. По сей причине советую всем друзьям моим по отношению религии заниматься исключительно чтением святых отцов, стяжавших очищение и просвещение, как и апостолы, и потом уже написавших свои книги, из коих светит чистая истина и которыя сообщают читателю вдохновение Святаго Духа. Вне этого пути, сначала узкаго и прискорбнаго для ума и сердца, всюду мрак, всюду стремнины и пропасти. Аминь.

Ф. М. Достоевский

О том, что мировоззрение Достоевскаго расходится с традиционными верованиями Церкви, единогласно свидетельствуют все до одного литературоведы, посвятившие свои труды раскрытию личности Достоевскаго и его творчества. Мы здесь назовем:

1. Прот. Проф. В. М. Зеньковский «Ист. Рус. Философии». Т. 1.

2. Проф. Зандер (на франц. яз.) «Достоевский». Париж. 1946 г. 176 стр.

3. Н. Бердяев. «Миросозерцание Достоевскаго». Париж. 1963 г. 238 стр.

4. К. Мочульский. Достоевский. Жизнь и творчество. Париж 1948 г. 561 стр.

В своем инакомыслии Достоевский был прежде всего последователем теории Руссо, отрицавшаго наличие у человечества первороднаго греха. На основании этого Достоевский проповедует морализм и уклоняется от мистическаго богословия. Из этого вытекает, что созданный им тип о. Зосимы не совпадает не только с оптинскими старцами, но даже с ликом всех преподобных Православной Церкви, цель у которых состоит в стяжании даров Св. Духа. В моралистическом же, иначе в «натуральном» христианстве, где все явления объясняются естественным, натуральным образом, нет ничего вышеестественнаго. Здесь можно найти параллель с «Отцом Сергием» Льва Толстого: у него прозорливость, как и у о Зосимы, действует на основании памяти, опыта, наблюдательности. А помощь в лечении недугов — в знании лечебных средств.

При «натуральном» христианстве отпадает необходимость в соблюдении правил святоотеческой аскетики. Так о. Зосима велит своему ученику: «…землю целуй и неустанно, ненасытно люби, всех люби, все люби, ищи восторга и изступления сего. Омочи землю слезами радости твоей и люби сии слезы твои». Не говоря о том, что все это наставление идет в прямой разрез с правилами св. Отцов, можно особенно сослаться на слова пр. Иоанна Лествичника, который говорит, что нельзя доверять слезам прежде очищения сердца (Слово 7–ое, 35).

Однако, пленительно изображенный образ о. Зосимы многократно приводит читателей к познанию веры. Это нельзя не приветствовать. Но пусть таковыя лица знают, что по заповеди Апостола: «забывая заднее и простирает вперед» (Филип. 3,13), им должно отныне искать подлинный духовный жемчуг — «маргарит», оставляя позади всякое подражание, искусственную подделку.

Достоевский был в Оптиной Пустыни и описал в своем романе «Братья Карамазовы» все, что видел и слышал, создавая внешнюю картину для своего романа. Но он остался чужд внутреннему духу этой обители.

Послесловие

Мощи старца Паисия покоятся в Румыний в Нямецком монастыре на вскрытии. Наступление большевизма помешало канонизации. Однако, 15–го ноября в день  успения Преподобнаго ежегодно правится посвященная ему служба, как местно прославленному святому.

В ранее вышедшей книге «Стяжание Духа Святаго в путях древней Руси», которая служит как бы первым томом к настоящей книге, говорится о внутреннем делании и о тяге русских паломников на Ближний Восток, откуда они приносили с собой на родину учение Святых Отцов Православной Церкви. Ряд неблагоприятных условий помешал созданию самобытной русской духовной культуры. Только монастыри служили главными светочами для народных масс.

Настоящая книга «Оптина Пустынь и ея время» вначале повествует о сущности старчества, вопроса доселе не затронутаго в богословской науке. Эта книга посвящена Петербургскому периоду в истории.

С возникновением Империи были внезапно введены бытовыя реформы, в корне отменившия прежние обычаи и нравы. Ряд введенных новшеств дал понять обществу, что все на свете относительно. Гром с небес не грянул, а посему со всеми переменами изменилось отношение и к страху Божию. Это отразилось на нравах, которые стали легкомысленными и порою безнравственными. Многие волевые люди ушли в дремучие леса в старообрядчество. С той поры было положено начало той роковой двойственности, которая мешала истинному процветанию в последующее время. При Екатерине появилось вольтерианство и вольнодумство. О гонении на Церковь при Екатерине хорошо сказано у Пушкина: «Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но лишив его независимаго состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многия деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностью. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии… завися, как и прочия состояния, от единой власти, но огражденное святыней религии оно (духовенство) всегда было посредником между народом и государем, как между человеком и божеством.

Мы обязаны монахам нашей историей, следственно просвещением. Екатерина знала все это — и имела свои виды».

После смерти Екатерины в начале царствования имп. Павла началось духовное возрождение в монашестве, речь о котором идет в этой книге.

Это время от Преподобнаго Серафима до Блаженнаго о. Иоанна Кронштадтскаго. Безчисленное число еще поныне не прославленных подвижников заблистало подобно звездам на духовном небе России.

В XIX веке Петр Киреевский, собирает народныя песни, настаивал на необходимости предания. С ним были его единомышленники как Пушкин, Гоголь и многие другие. Речь тогда шла об оградительном национализме.

Теперь же, если по милости Божией возможно станет возрождение, все делание должно исключительно заключаться в крепком хранении святоотеческаго Православия, на котором созидалась и зиждилась Великая Россия. Отнюдь не в искании новых путей, а в твердом пребывании в той вере, в которой жили и действовали оптинские старцы — эти истинные стяжатели даров Духа Святаго.

Автор книги «Оптина Пустынь и ея время»

Во время НЕПа, когда приоткрылась возможность переписки, И. М. стал пользоваться непосредственным руководством старца Нектария. Мать его непрерывно ездила к старцу с младшим сыном, ныне Владыкой Нектарием Сеаттлийским. Старец входил во все подробности жизни И. М. и давал указания и наставления, которыя ему были пересылаемы. Так продолжалось до смерти старца.

В 1935 г. И. М. женился на Е. Ю. Карцовой. Венчал их о. Василий Шустин в Алжире, с которым сохранилась духовная связь на всю последующую жизнь.

Во время второй мировой войны И. М. поступил в Парижский Богословский Институт; окончил его со званием Кандидата Богословия.

Благодаря предоставлению ему стипендии Богословским Институтом и благодаря некоторой доли помощи со стороны Его Преосвященства Епископа Серафима, ныне Архиепископа Чикагскаго, явилась возможность выпустить в свет книгу «Стяжание Духа Святаго в путях древней Руси». 1952 г., служащей первым томом к настоящей книге.

В 1952–53 гг. Иван Михайлович преподавал Патрологию в Свято–Троицкой Духовной Семинарии.

Вторая его книга вышла под заглавием: «Истоки душевной катастрофы Л. Н. Толстого», Мюнхен 1956.

Иван Михайлович скончался 6–го июля 1965 г. в гор. Берклей, Калифорнии.

После него осталась неоконченной настоящая книга «Оптина Пустынь и ея время». Ныне она выходит в свет в издании Свято–Троицкой Обители, пополненная вдовою автора, при помощи и любезном содействий Г. Д. Подмошенскаго, ныне в монашестве отца Германа.

(В публикации сохранено правописание оригинала. Источник текста: И. М. Концевич. Оптина Пустынь и ее время. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995)

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна

Источники

Поделиться:
Нет комментариев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.